Цитаты из книги Любавины

Макар забрался на сеновал, зарылся в сухое пыльное сено, с величайшим удовольствием зажмурился… Засыпая, забормотал:

– Жили же цари, мать их в душу! Спали сколько влезет…

– А вот... так. Я по себе знаю. Как задумаешься иной раз.... где бог сидит?...

Клавдя фыркнула..., кокетливо ввернула:

– На небесах.

Отец накинулся на нее:

– Да небеса-то... эт что, по-твоему? Это же нормальный воздух! Попробуй усиди на ем. А если б небеса, скажем, твердые были, то как тогда через их звезды видать? Ты через стенку много видишь? Что?

Ночи весенние, темные, мучительные… О чем только не думается, о чем не мечтается. Всякая всячина в голову лезет.

Нюра принарядилась, неузнаваемо похорошела, в глазах светилась неподдельная радость. Умеет радоваться наша хорошая русская женщина. Легче жить, когда в доме такая вот умная, терпеливая, «незряшная»… Такой и пожаловаться не грех: поймет ли, не поймет, а все легче станет. Где и не поймет, так чутьем угадает, что тебе тяжко, и уж равнодушной не останется. Главное, не стыдно будет, что пожаловался.

Ты думал: «Выехал на раздолье, погуляю»?. Не... За все надо рассчитываться. От людей уйдешь, от себя – нет.

Давно еще сказывал мне один человек, что есть, говорит, дураки в полоску, есть - в клеточку, а есть - сплошь. Погляжу я на вас: вот вы - сплошь.

Горе – это то, что едко и горячо подмывает под сердце.

«Крепкий ты, Емеля, как дуб, и думаешь, что никакая сила тебя не возьмет. А дуб срубить легко».

Уходит жизнь. Постоянно. Каждую минуту. Тогда он не понимал этого, а сейчас понимает. И трудно как-то понять, что она не совсем кончается, что тут же встают еще сотни новых жизней и начинается все сначала.

Умеет радоваться наша хорошая русская женщина. Легче жить, когда в доме такая вот умная, терпеливая, "незряшная"... Такой и пожаловаться не грех: поймет ли, не поймет, а все легче станет. Где и не поймет, так чутьем угадает, что тебе тяжко, и уж равнодушной не останется. Главное, не стыдно будет, что пожаловался.

Емельян Спиридоныч положил темные лапы на свежестираную камчатную скатерть. – Ты перед нами не выгибайся, как вша на гребешке. Мы тебя не первый год знаем. Кондрат хочет взять тебя… подобрать, можно сказать. Жить будет у тебя. Все. Наливай, Кондрат. Я тебе, девка, советую: с нами поласковей. Мы не любим, когда хорохорются.

Это ужасно приятно - верить. И это ужасно глупо. Верить надо только себе. И то - не всегда

Каждый человек должен построить хотя бы один дом на земле

– Тять, хочу жениться.

– Хм. Кого хочешь брать?

– Марью… Попову.

Емельян Спиридоныч отставил ковш. Даже не захотел повысить голос.

– Ты што, смеешься надо мной?

– Не смеюсь. Люблю девку.

– Иди кобылу мою полюби. Здоровый балда, а умишка ни на грош. Больше не подходи ко мне с таким разговором.

– Бурые медведи! Чалдоны проклятые! – кричала Хавронья через улицу. – Я из вас шкелетов наделаю!...

Дружки негромко переговаривались.

– Седня что-то мягко.

– Заряд неважный, – пояснял Федя.

– Вижу, быдто за поскотиной, наспроть Логушиной избенки, сидит волк. Во-от такой волчина – лоб, как у коня. Мне так сердце резануло. Думаю: бежать? – догонит, хуже будет. Я взял да лег…

– В штанах ничего не оказалось? – поинтересовался Макар.

Емельян Спиридоныч нехорошо поглядел на сына.

– Я вот ломану чем-нибудь вдоль хребта – у тебя враз окажется, сопляк.

"Штаб культуры" - слова-то какие, - сказала она, - Там где "штаб", там не может быть культуры, и наоборот.

Все-таки ужасно приятно иметь еще на земле уголок, куда можно приехать, сесть и слушать, как тикают ходики, и ни о чем почти не думать...