«Господь не молчал. За него говорила вся моя жизнь…»
Привет, Бог, это я. Помнишь?
Сегодня опять буду говорить только я, а ты опять слушай.
Знаю, я всего лишь человек — слабый и глупый. Наверное, потому я не могу понять твоего замысла. Мир наш велик и прекрасен, но стоит открыть глаза и я вижу слишком много боли.
Я принимаю смерть не как трагедию, но как единственно возможный исход. Она всей жизни придаёт смысл.
Но прости, я не могу принять страданий невинных людей, детей, а в особенности тех, кто жертвует собой ради тебя.
И всё это время ты молчишь. Знаю, ты никогда мне напрямую и не ответишь.
И что мне остаётся? Верить, что ты вообще слышишь?
А ты слышишь?
Господи, не молчи.
Эта книга застряла во мне занозой. Я не религиозна, не принадлежу ни к одной церкви или определённой вере, но вот так парадокс — порой романы, задающие тяжёлые и с первого взгляда сугубо религиозные вопросы вызывают во мне сильнейший отклик и переживания. Так было с «Братьями Карамазовыми», с «Идиотом», с «Очарованным странником»… А теперь вообще в душу прокрался роман о католиках в Японии от японца-католика! Долго я ещё буду о нём думать, перебирая в голове эпизоды, набрасывая представленную историю на свою собственную жизнь. Ведь — о чудо! — книга, которая с лёгкостью могла оказаться плоской исторической кляузой и жалобой, обернулась плачем по человеку, истоки которого растут ещё из того самого, любимого Фёдора Михайловича…
С первого взгляда история книги Эндо достаточно проста: 17 век, в Японии продолжают радикальными мерами искоренять завезённое туда и сначала положительно принятое христианство. В папство Португалии поступает страшная новость: один из самых надежных служителей иезуитов падре Феррейра якобы позорно отрёкся от веры и «ассимилировался» с местными — взял в жёны японку и проповедует буддизм. Двое его учеников — отец Родригес и отец Гаррпе — решают отправиться с миссией на далекие японские острова, чтобы опровергнуть гнусные слухи и заодно прояснить масштабы сложившегося в стране террора.
А дальше — а это всего-то роман на 200 страниц — история страдания, отречения, милосердия, борьбы мировоззрений… Как можно верить в Бога, не имея не то что бы просто никакого отклика от него в самые тяжёлые минуты? Молчание, тишина — тот мир, в который оказываются погружены несчастные мученики за веру. Ни безмолвное тёмное море, ни пустые небеса не дадут ответа — в чём смысл этой борьбы, и почему должны погибнуть самые сильные души? Из трагического эпизода истории собственной страны Эндо, для которого, по его собственному признанию, католицизм стал «плохо пригнанным костюмом западного покроя», вывел масштабное философское произведение, сюжет которого можно отнести к любой эпохе, любой вере, любой ситуации, требующей удивительной силы духа. И нет, здесь нет ничего плоского — напускного миссионерства в голливудском стиле или чего-то подобного. Грани характеров персонажей насколько разнокалиберны и разнообразны, что любоваться ими можно ещё долго после прочтения.
«Множество ног топтало его, и на доске с медальоном чернели следы. С расплющенного лица скорбно взирали глаза, говорившие: «Наступи. Наступи. Я пришел к вам затем, чтобы вы топтали меня…»
В плане общей проблематики здесь важен конфликт мировоззрений, Запада и Востока и, что главное, свободы и несвободы. Именно в последнем случае исторический контекст оказывается важен, так как легко догадаться, в чём заключалась внезапная агрессия японских властей — государству грозила западная колонизация. Именно с того момента Cтрана восходящего солнца погрузилась в полную изоляцию.
Уже первой сценой распятия неугодных Эндо вызывает уважение к мученикам и трепетный страх. По мнению писателя, «… христианство [в Японии] умерло, потому что не может здесь выжить…». Им была подобрана и удачная метафора: Япония — это болото, в котором ростки чужеродной религии вязнут и не могут прорасти. Сказывается различие менталитета и мировоззрений. Некоторые местные крестьяне даже не разграничивали буддизм и христианство, сливая их в одно целое. Дело ещё, конечно, и в методах самих просветителей: среди миссионеров-иезуитов было вполне привычным пренебрежение японской культурой и менталитетом, граничащее порой с жестокостью и высокомерием по отношению к «язычникам». Параллели с современностью, думаю, приводить не надо — они напрашиваются сами собой и просто очевидны.
«Истинный грех – это вовсе не ложь, не кража. Грех – это равнодушие, позволяющее одному человеку попирать жизнь другого, нимало не думая о тех муках, что он причиняет…»
Это — на поверхности. Гораздо более глубокими оказываются другие вопросы, назовём их духовными. Ими мы задаёмся вместе с рассказчиком и исповедующимся в своих письмах отцом Родригесом. Он — связующее звено всех эпизодов романа, именно из-за него, из-за его молчания страдают неотрекающиеся крестьяне… Совсем ещё юный, сначала падре постоянно мысленно сравнивает себя с Христом и его восхождением на крест. Такие «сравнения» себя с Иисусом чисто внешне вполне уместны, но внутренне, конечно, происходят из гордыни. И если только попав на остров, Родригес предстаёт твёрдо убежденным священником, говорящим цитатами из Евангелия, то дальше, шаг за шагом, он переживает самое главное испытание религиозного человека — тяжёлое испытание своей веры.
Оказывается, мученики идут на смерть отнюдь не с восторженными криками и хвалой Господа, их смерть ужасно страшна и неприглядна, — несовпадение привычных библейских сюжетов с жизнью становится для падре откровением. Отец должен отвечать за свою паству и спуститься на землю, к людям, или же ждать знака от Господа и бездействовать? Где вообще истина — на небе или здесь, на грешной земле? Для понимания отца Родригеса весьма полезно будет вспомнить Библию, хотя основные эпизоды здесь лежат на поверхности. Он переживёт и своё искушение дьяволом в пустыне, и очевидное предательство Иуды, и свой Гефсиманский сад, и, увы, свою Голгофу. «Распятие» окажется для него метафорическим, выраженным в необходимости сделать самый тяжёлый выбор — отречение или спасение невинных.
«У него не было ничего, что можно было бы принести в дар, кроме собственной жизни и смерти».
Молчание здесь — это объёмная метафора, символизирующая собой не только отсутствие Бога или ответа от него, но и одну из возможных реакций на происходящее в мире зло. Именно в такой ситуации оказывается главный герой, поставленный перед выбором — смотреть на чужие страдания и молчать или нет; думать иначе, но подчиняться или нет. В молчании может быть скрыто сокровище, а может — пустота. Молчание Бога во всей своей экзистенциальной трагичности оказывается в то же время фактом и моментом его присутствия.
Когда мысленно обращаешься к коллизиям «Молчания», всё больше кажется, что раз за разом ещё обнаружишь новую символику и смыслы, берясь за эту словно неисчерпаемую чашу. Но что самое главное — после прочтения этой книги хочется молчать. Да. А я написала целую рецензию — парадокс! К счастью, вся эта болтовня не выразила и доли того, что осталось после книги Эндо внутри. То, что было со мной всегда, но просто оказалось забыто…
«Его сразила даже не внезапность происшедшего; разум отказывался постичь другое — почему все так же звенит тишина? Почему стрекочет цикада? Почему жужжит муха? Человека не стало, а мир будто и не заметил. Какая нелепость! Какая жестокая мука… Почему Ты молчишь, Господи! Ты ведь не можешь не знать, что только что здесь погиб тот одноглазый крестьянин — он умер во славу Твою. Отчего же такое безмолвие? Эта полуденная тишина? Почему жужжит муха? Чудовищная нелепость… А Ты — Ты бесчувственно отвернулся! Это… невыносимо. Kyrie eleison! Господи, милосердный!
Дрожащими губами он попытался прочесть молитву, но слова застревали в горле. «Господи, не оставь! Не покидай меня столь внезапно, необъяснимо! О том ли я должен молиться? Я всегда полагал, что молиться — значит, славить Тебя, а сам… сам изрыгаю хулу. Неужели, когда умру я, так же будут звенеть цикады и жужжать полусонные мухи? Жажду ли я геройства? И что мне дороже — скромное мученичество или доблестная кончина? А может быть, я просто-напросто вожделею посмертной славы святого?..»
Смотреть на YouTube
6 понравилось
