Как давно я мечтала прочитать хотя бы один из трёх «Кораблей»!
Странно, что довелось начать с последнего по хронологии, но и в этом есть свои плюсы. И да, я ожидала серьёзный глубокомысленный том, однако… встретила книгу, которая единственная из всех полюбившихся захлестнула не сюжетом-эмоциями, а как раз-таки идеями!
Идеями, или разными мировоззрениями. А они очень разные у разных персонажей. И тут нет однозначно плохих персонажей, даже Рик и Рэк, когда их лупят родители, проявляют любовь друг к другу: пусть их выкинут и ссадят в порту родители, лишь бы не разлучали, ведь они так понимают друг друга.
Что касается испанцев, которые досаждают всем на корабле — да никакие они не испанцы, а цыгане, привыкшие скитаться по свету и воровать, но это только ещё один ход со стороны автора, просто-таки мастерский ход: все полагают, что она сама не любит испанцев, а она только и делает, что показывает: ненавидеть можно любую нацию, не одни только евреи и цыгане могут разжигать ненависть в сердцах «праведных» наций. Тем более удачно то, что эти испанцы постоянно стараются доказать, что они — испанцы (= люди?..).
Какие люди? —
вспоминается мне пренебрежительно-меткий ответ Левенталя, единственного еврея на корабле. Кавычек в нём не хватает, да и без того понятно, что он имеет в виду. Про цыган ещё скажу — в нашем понимании, цыган скорее относится к образу жизни, нежели к национальности. И цыгане, как и евреи, бывают разных наций…
Мисс Тредуэлл — вот тёмная лошадка! Послужила возмездием для Дэнни, а ведь была такая отстранённая… да и после — отстранённая. Всё в её жизни было, теперь — полужизнь-полувоспоминания, но ведь и жизнь — тоже. На её фоне как бессмысленно существование фрау Риттендорф, ведущей свои мелочные дневнички, которые сама же потом не разворачивает… Ханжа, ханжа… Да, пожалуй что персонажей здесь, на корабле, я всех делю на сочувствие вызывающих и не вызывающих. Причём ход мыслей первых всегда интересен, а вот от вторых в сон клонит. Жене профессора — мои аплодисменты! У этой женщины есть своё мнение, и пока оно не слишком отличалось от мнения мужа, только ради мужа (который бы его не принял, который считает жён глупыми детьми, — а нахрен, блин, такой спутник жизни, который глупый ребёнок, да ещё тебе, заумному профессору?), прятала его вглубь себя, но однажды она берёт и высказывается, и прямо за капитанским столом!
Фрау Гуттен покраснела до ушей, но не от стыда, а от чувства вины и раскаяния. Да как же могло хоть на краткий миг прийти ей в мысли слово «ложь»?! Ведь она же прекрасно знала — как она могла забыть? — что эта тревожная, заботливая нежность, эта решимость искоренить в себе все изъяны и всё низменное, что присуще природе человеческой, это стремление к совершенству — вот главное и единственное, что создали они вдвоём, их дитя, воплощение совершенного добра, о котором она мечтала.
Фрейтаг (так хочется читать его как Фройтаг!) — вызывает, но его беда в том, что он слишком пытался подчинить свою природу каким-то принятым в обществе условностям, беда в том, что он заранее готов скрывать от Мари определённый набор тем, в том, что за попытками укротить свою природу он не заметил в себе морально разбушевавшееся с его точки зрения чудовище.
Он вдруг с отчаянием подумал — а ведь она красивая, хотя вначале, с первого взгляда, показалась самой что ни на есть обыкновенной. Из прошлого, из времён беспокойной, трепетной, полной поисков и метаний юности, когда он ещё не знал Мари, к немалому его смущению, выплыли пять или шесть женских лиц, неясных, почти забытых; ни одна из тех женщин не казалась ему красивой сначала, пока он её не полюбил,и потом, когда он разлюбил, а иные были даже противны; но в ту краткую пору, когда он к каждой из них по очереди пылал страстью и ослеплён и измучен был обманчивым восторгом, каждая казалась ему невообразимо прекрасной. Всякий раз это была истинная любовь, и всякий раз она была навеки...
К концу, правда, он принял себя таким, какой он есть, и слава богу, проще стал относиться ко всему, и не убивать в себе то хорошее, что временами появлялось.
Дженни и Дэвид мучают друг друга, и не хотят, а всё равно мучают, и озлоблены уже, и редко на них нежность-то сходит, и ещё реже — совпадает. И всё равно радостно, когда в конце, после всех дрязг (и — перед очередными) у них возникает такое (да пусть его, что недолговечное!) согласие. Дэвид — он добрый, он сам уступил Глокену свою нижнюю койку, и вообще, заметна разница между этой троицей и, скажем, Рибером: недаром последнего не хотят пускать в их каюту в обмен на одного из них. Кстати, набор на корабле совершеннейший: тут тебе и представители разных религий, и коммунисты, и люди со всех сторон света, и немцы — у которых вот-вот назреет фашизм и соответствующий кризис истинных арийцев. И дети: нужные (Элиза), ненужные (Ганс), и пьяница Баумгартнер (который любит шутить, и веселит детей, и ведь был же хорошим мужем и отцом до пьянства), и слуги-матросы, и третья палуба, и старик-инвалид, которого считают сумасшедшим (но а как же исцеления, если это от лица Кэтрин, то — правда?), и Иоганн, которому чтобы подобреть нужна лишь самая малая вера, что дядя его любит (что эту веру ему могут дать только деньги — другой вопрос), и горбун Глокен, которого сторонятся из-за уродства, и всеми презираемый еврей Левенталь, недалёкого, впрочем, ума, и завышенного о себе мнения:
Неважно, что думают о нём иноверцы, нравится он им или нет. Они-то ему не нравятся, тут у него перед ними преимущество. Он вовсе не желает от них милостей и одолжений — того, что ему от них надо, он сам добивается и никого не должен за это благодарить.
Однако, и в его рассуждениях есть весьма справедливая и, пожалуй, всех, а не только его касающаяся реплика:
Ему нужно в жизни только одно: право быть самим собой, ездить, куда потянет, и делать то, к чему лежит душа, и чтобы они ему не мешали — какое они имеют право?..
Под этим просто-таки расписаться хочется!
И Фрейтаг, изгнанный обществом за то, что жена его — еврейка, а по сути — из-за одного лишь подозрения в еврейских кровях… И чопорные немцы, Лутцы, и надутая Лиззи, от одной фамилии которой хочется убежать, как от хлопушки: Шпекенкикер, которая считает себя красавицей, и ведёт так, а это просто смешно, смешна эта вырядившаяся гусыня, — зато сколько разума, нежданного, можно найти в Элизе, сознающей себя некрасивой уродиной, и только-только вступающей во взрослую жизнь… А доктор хорош!
Одно было непостижимо для него в этой истории: ведь он так ясно понимает всю правду о себе и так тверда его решимость протянуть возможно дольше, разумно применяясь к своей болезни, — как же случилось, что он рисковал жизнью, чтобы спасти животное, да ещё кошку? (Кошек он всегда терпеть не мог, он по натуре любитель собак.) Будь у него секунда на размышление, кинулся бы он вот так, рискуя, что не выдержит сердце, спасать... даже и собственную жену?
Кинулся бы, потому что секунды такой никогда бы не было, потому что он добр, и в самом деле хорош. В большинстве случаев только он остаётся беспристрастен и миролюбив ко всем людям, в отличие от священников, которых хоть и двое на корабле, которые хоть и должны как раз склонять к миролюбию остальных, — но, тем не менее весьма проходные персонажи и от силы два раза появляются, а всё потому, что приверженность своей религии призывает их к вражде со сторонниками других вероисповеданий. Но и доктор идёт к священнику, решив, что слишком нагрешил, только потому что в сознании у него заложена некая принятая мораль, выше которой он и может быть, да всё равно рано-поздно спохватится.
А если и оставить в стороне все эти соображения, рассуждал доктор Шуман, есть тут что-то постыдное, извращённое — когда немолодые люди, особенно женщины (в них и в лучшую пору своей жизни замечаешь тревожные признаки врождённой извращённости), ищут для эротического наслаждения молодых партнёров...
Кондеса, графиня — как неудивительно было слышать её «ответа не будет», это ведь совершенно в её правилах, и как же доктор мог быть так уверен в обратном! Ещё одна немка, фрау Шмитт, оставшаяся без мужа и теперь, хотя она и довольно искренняя, без защиты мужа ей приходится скрывать свои мысли и чувства ради собственного спокойствия. Думая про испанцев, она противопоставляет им белизну статуи Елизаветы:
Ох, уж эти испанцы со злыми лицами и колючими глазами, видели бы они в Хельбронне мраморную белую статую мученицы — императрицы Елизаветы, знали бы тогда, что такое красота...
И это противопоставление тем абсурдней, что белый камень холоден и мёртв, а живое всегда тянется к теплу.
Дженни, которую и Фрейтаг, и Дэвид считают легкомысленной, а это вовсе не так:
Но я хочу жить ясно и просто, говорить, что думаю, если да, значит да, а если нет — нет, и чтобы меня так и понимали, без дураков. Ненавижу половинчатость, полуправду, нелепые ложные положения, надуманные чувства, наигранную любовь, раздутую ненависть. Ненавижу самодовольных и самовлюблённых. Я хочу, чтобы всё было прямо и открыто, или уж, если всё так запутано, всё вкривь и вкось, я хочу это видеть так, как есть. А иначе всё мерзко, и жизнь моя мерзкая, и мне за неё стыдно. И я хожу вся в павлиньих перьях, а ведь вовсе об этом не старалась. Даже не знаю, откуда они взялись.
На самом деле она хочет развиваться сама:
Она будет писать прямо красками на холсте, как прежде, и чёрт возьми Дэвида с его советами. Я продалась за чечевичную похлёбку — и даже похлёбки не получила, сказала она себе.
И потом, совершенно от души желая не ругаться, она высказывает Дэвиду свои мысли, завершающиеся проклятиями:
...давай не будем из-за этого ссориться. Мне очень хорошо с тобой сегодня. Пожалуйста, дай мне посидеть тут рядом и не ругай меня. Я устала ссориться... но понимаешь, чувства у меня уж такие, как есть, и мои мысли — часть меня самой, не могу я просто так взять и отшвырнуть их от себя... не могу я всю жизнь не говорить того, не делать этого, не чувствовать того, что на самом деле всё равно чувствую, как бы я перед тобой ни притворялась, — и всё только для того, чтобы сохранить мир! Лучше уж ты издохни, и чёрт тебя возьми совсем!
Она хочет свободы себе, но и Дэвиду она хочет добра, только эти два вектора направлены часто в разные стороны, а больше — ничего…
Но в отличие от многих пассажиров, от того же Фрейтага, она — человек действия, и пусть у неё плохо получается что-то изменять, главное — что она не согласна мириться с неустраивающей её действительностью:
Не то он говорит, думала она. Сложил ручки — пускай, мол, всё идёт как идёт. Нет, неправда, всё на свете можно исправить, даже человеческую природу. А если ждать и докапываться до корня, тогда, конечно, ничего не добьёшься. На поверхности тоже дела больше, чем достаточно! Если хочешь, чтобы жизнь менялась — ну понятно, к лучшему! — надо просто опрокидывать первые попавшиеся правила, всё подряд переворачивать вверх дном.
А чего стоит капитан!
Наш капитан — вот кто сам не знает, куда плывёт, —
говорят про него даже матросы. Лицо его — это
...преисполненное важности лицо мелкого божка — божка которого постоянные усилия поддерживать свой престиж сделали раздражительным и даже злобным.
Я могу долго рассуждать о героях, потому что много их, и многие — нравятся, очень и очень, но сейчас лучше закруглиться, ибо дел не...в…про…во…рооот…
7 понравилось
