Цитаты из книги Авиатор

Человек рисующий - он как-то выше, мягче нерисующего. Ценит мир во всех его проявлениях. Бережет его.

- Что такое дефолт? - спрашиваю. - Прошлым летом деньги обесценились. - И что теперь делать? - Меньше воровать, наверное. Только в России это невозможно.

Да, теперь пишут "шариковыми ручками" (внутри пера шарик) - так вот, это то, что Валентина несколько дней назад от меня прятала. Они хотели уберечь меня от потрясения. Скажу честно: меня это не потрясло.

Когда давали крупный план комсомолки, он остановил видеомагнитофон. Да, лицо выразительное. Я заметил, кстати, что на женских лицах эпоха отражается ярче, чем на мужских. Может, оттого, что женские лица подвижнее.

Гейгер – человек правила. Он и фразу-то любит потому, что она формулирует правило. В правиле его сила (он абсолютно надежен), но в этом же и слабость: он боится исключений. Гейгер, я уверен, понимает, что жизнь сложнее всяческих схем, а в то же время он ими дорожит. Для него это вопрос упорядоченности мира. А в русской жизни исключение – правило, только Гейгер этого не понимает. Или, вернее, не принимает

Трудно долгое время ощущать остроту чувства - любого. Мне кажется, устаешь даже бояться смерти. В конце концов наступает то, что у одних принимает форму равнодушия, у других - успокоения.

Трудно жить в постоянной ненависти, даже если она оправданна.

Случаются события совершенно незначительные, а вот запоминаются же отчего-то.

Я вдруг понял со всей ясностью, что за каких-нибудь несколько лет исчезло понятие правого и неправого. Верха и низа, света и тьмы, человеческого и звериного.

Чем больница хороша для романов - в ней много коек.

Сон смерти не помеха.

Чудеса - это в России, - взгляд Майера стал грустным. - Вы там живете по законам чуда, а мы пытаемся жить сообразно с реальностью. Впрочем неизвестно, что лучше.

Королева. Я стоял и смотрел на нее. Представлял счастье соединения с ней. Не счастье – что-то другое, с такой не может быть счастья, может быть разве что сладость боли. Она была особенной, и эта особенность привлекала. Всех.

Меня ударили по лицу. Босиком, в кальсонах и с окровавленным лицом я вошел в свою новую камеру. Это было даже хорошо, что ударили. Так мне было легче.

С полной серьезностью стал рассуждать о том, что в ограниченной ответственности Родины нет ничего плохого. Каждый-де должен отвечать за себя. Только личная ответственность может быть неограниченной.
А потом сказал, что бессмысленно винить в своих бедах государство. И историю – бессмысленно. Винить можно только себя.

Мне только нужно, чтобы рядом со мною кто-то был. Совсем рядом, иначе я никогда не согреюсь.