Цитаты из книги Авиатор

– Вы не боитесь постареть?

Она не удивилась. Повела плечами.

– Я боюсь не старости… Смерти. Не быть страшно.

– А вы были бы готовы не умирать и только всё стареть, стареть?

– Не знаю. – Анастасия улыбнулась. – А почему, чтобы не умирать, нужно обязательно стареть?

– Ну, за всё ведь надо платить.

Конечно, многие из нас после этого умерли, человек имеет свои пределы. Играет роль еще и то, что никто уже не цеплялся за жизнь, а без этого трудно выжить: человек, считай, умирает тогда, когда его охватывает безразличие.

– Тогда скажите мне, что сейчас в России. Хотя бы в общих чертах.

Гейгер на минуту задумался.

– Диктатура сменилась хаосом. Воруют, как никогда прежде. У власти человек, злоупотребляющий алкоголем. Это – в общих чертах.

Да… Вот оно как, авиатор Платонов.

Анастасия. Удивительное имя – полногласное и нежное одновременно, три “а”, два “с”.

Влюбляется оттого, что произносит.

Даже отвратительное, оказывается, можно обогреть собой, а потом вздыхать о нём спустя время. Что уж говорить о прекрасном.

Что вообще следует считать событием? Для одних событие Ватерлоо, а для других вересняя беседа на кухне, в конце скажем апреля, тихая такая беседа, под абажуром с тускло мигающей лампочкой с шумом автоматного за окном. Сама беседа

Говорил ей: в холода носи шапку, иначе отморозишь уши. Посмотри, говорил, сколько сейчас прохожих без ушей. Она соглашалась, мол, да-да, надо бы, но не носила. Смеялась над шуткой и продолжала ходить без шапки.

"—  ...Революции, по Марксу, – это локомотивы истории.
— А если,  локомотив куда-нибудь не туда пойдет? Не ты ведь им управляешь.
...
—  Все не могут ошибаться.
Во-первых, могут.
Во-вторых, достаточно ошибиться машинисту.
В-третьих, речь может идти о намеренном действии. Злонамеренном."

За забором лает собака, слышно как о будку бьётся её цепь. Сидя на цепи, можно вроде бы уже расслабиться и особо не лаять - нет, не получается. Взволнована. Участвует в общественной жизни.

Ветер был, почти ураган - в такую погоду хорошо к разным мерзавцам входить: а вот, мол, и я!

Всё - пол, потолок, стол, стулья, кровать - было белым, и так мне как-то спокойно подумалось, что после избиения на Секирке я попал прямо в Рай. Но это был не Рай, не такие здесь стояли вещи. Стул - венский, окрашенный щедрыми белыми мазками, застывшие ручейки краски на железных набалдашниках кровати - в Раю бы так не покрасили.