Цитаты из книги Авиатор

Я плачу, и мама говорит, чтобы я не боялся, только ведь плачу я не от страха - от избытка чувств.

Я и сам нередко почитывал "Робинзона Крузо", но во время болезни не очень-то почитаешь. Резь в глазах, строки плывут.

Под его ногами скрипят доски сцены, в первых рядах это хорошо слышно: искусство недаром требует дистанции.

Хуже было бы, если бы эмоции ушли внутрь. Из этого состояния гораздо труднее выйти.

Страшна сама мысль о погружении во мрак, она сжимает сердце, как тиски, и ты изо всех сил сдерживаешься, чтобы не закричать.

Если погибнем, то вместе: это сближает.

Взять статуэтку Фемиды. Трудно представть без неё мое детство, она сопровождала самые яркие его моменты. Отламывая от неё весы, я еще не знал, какого рода инструмент себе готовлю. Но детская моя шалость была, оказывается, частью той драмы, которая годы спустя развернулась на берегу Ждановки. Я хочу сказать, что нет событий основных или неосновных, и всё важно, и всё в дело идёт - будь оно хорошим или плохим.

– Так сейчас танцуют? – показываю на экран.

– Ну да, – улыбается, – приблизительно так. Не нравится?

– Да нет, почему. Энергично…

Самое смешное, что так в любительском театре Сиверской изображали бесноватых. Их исцеляли, а они танцевали. Точнее, их танец указывал на необходимость исцеления.

На телевидении меня сначала гримировали - пудрили лицо, распыляли на волосы лак из железной банки. В моё время этотназывали пульверизатором, а сейчас - спреем. Спрей, конечно, короче. В английском много таких словечек - маленьких, звонких, как шарики для пинг-понга, - удобных, в общем, и экономных. Только вот раньше на речи не экономили.

Нога была обута в обычные ботинки с галошами, порой — дырявыми. Меня удивляло, что это не мешало ей взаимодействовать с таким изысканным предметом, как электрический звонок

внимание их было приковано к ползущей по рельсам личинке, к ее необьяснимому превращению в паровоз

барабан сделал нашу маленькую стаю отрядом, он придал нашему шествию нечто такое, что отрывало идущих от земли. Барабан отзывался в груди, в самом, казалось, сердце, и мощь его завораживала. Он входил в наши уши, ноздри, поры с теплым июльским ветром и шумом сосен. Оказавшись в Сиверской годы спустя (поздней осенью, совершенно случайно), я различил в дожде его дальнюю дробь