Цитаты из книги Обладать и принадлежать

Я не могу видеть бедняцких одиноких собак. Близость ничейных, значит, незащищенных собак – это мне чувствуется, близость беды, бедности. И даже смерти, у меня горло сразу становится ранимым, и я чувствую, как меняется мой взгляд. Еще мне жалко стариков, когда они уже перешли самый последний порог и окончательно утратили независимость. Они зависимы от всего, так же, как я: от прохожих, от погоды. Меня пугает, как они осматриваются вокруг, видят что-то очень определенное, свое, не видят меня… Я думаю: вот я такая же, как эта собака или эта старуха, жалкая, пусть и хорошая и для себя в данную минуту счастливая. Но любой посторонний прохожий констатирует сразу ее неуверенный вид… привкус заразной смерти, бедности, несчастий, и прохожий тут же посторонится. Никому не приятно.

Утро. Рива тщательно красится, смотрясь в маленькое круглое зеркальце сначала одним глазом, как птица, потом другим. Оба глаза получились по-разному накрашены. Все лицо она выбелила, как луну: нарисованные брови, нарисованные губы. Надела короткое то ли платье, то ли свитер,, из которого торчали две тонкие ножки. Рита вздрогнула, когда увидела ее. Рива нервно закурила. Рита: Ты что, так на улицу пойдешь? Та строго поглядела на нее. Рива (проговорила с достоинством): Да. А что? Рита: Просто очень белое… – Она показала на лицо. – И глаза разного калибра вышли. Рива: Это как маска – защита.

Она была найдена полусидящей, полулежащей на скамейке у взлетного поля. Был черно-белый зимний полдень без Солнца. На скамейке сидели несколько ворон. Одна рука у нее лежала на горле, и белое платье ее было залито вином, и полузакрытый «взгляд смотрел» на взлетающие и приземляющиеся самолеты вдалеке, и скрипела доска в скамье, как дверью, как будто дух ее то входил, то выходил, то возвращался еще раз оглянуться и нерешительно покидал опять… И вздохи наполняли пространство или шум крыльев, атмосфера прибрежья – не моря, а мория. А бледность лица не мертвая, а походила на присыпанные пудрой щеки, и чудилось, что вся она дрожит от ветра. И, видно, выпито было немало, множество рюмок дымилось, расставленных по скамейке и в ногах. И что-то прозрачное, как глицерин – тянулись линии слез из опущенных глаз и не высыхали, бликуя, отражаясь неизвестно от какого источника света. Это была многословная, многоподробная картина, как послание, как завещание, как то, ради чего рожден был этот человек. Только ради этого мгновения, этого поступка, этого изображения.