Цитаты из книги Рассечение Стоуна

Когда он поднял на меня глаза, я понял, как глубоко его горе, даже радужная оболочка как будто потемнела, хотя, по идее, не может менять цвет; понял, что почти мистический ореол, окружавший знаменитого хирурга, — целеустремленность, самоотдача, мастерство — не более чем внешняя оболочка, самим же хирургом и созданная. Только получилась у него тюрьма.

В окружающем его мире судьба человека и воробья может быть решена в мгновение ока, такова истинная мера времени.

Слияние рас произвело на свет самые экзотические и прекрасные плоды, а вот с внутренним содержанием обстояло хуже – на что нарвешься, неизвестно.

Ее отсутствие выводило из себя, словно капелька пота, что вот-вот скатится прямо в глаз, когда руки заняты хирургическими манипуляциями.

Боль была благословенным даром, она поднималась к плечам, и в груди нарастало нечто, чего она уже не могла выносить, -- чувство, будто что-то вырвали у нее с корнем. Ей хотелось вцепиться в него, крикнуть, чтобы не уезжал.

Его присутствие не только вселило уверенность в юную монахиню, казалось, оно успокоило море.

Когда выигрываешь, часто теряешь, то факт. Ни за какие деньги не восстановишь надломленных дух, не достучишься до тщеславного, эгоистичного сердца...

...к мудрецу Рамакришне пришел человек и пожаловался: «Учитель, я не знаю, как полюбить Бога». А мудрец спросил, любит ли он кого-нибудь. «Да, я люблю моего маленького сынишку». А Рамакришна изрек: «Вот твоя любовь и служба Господу. В твоей любви и службе ребенку».

Гхош раскланивался, широко улыбался, бормотал оживленно: - Знаю, знаю, ты такой крутой, и ты тоже, привет, я приехал полюбоваться казнью, а давай-ка лучше повесим тебя, как любезно с вашей стороны, спасибо, спасибо...

Ибо вся тайна ухода за пациентом в заботе о нем.

 Мэрион, когда я буду умирать, отправляйся на Мерка-то и приведи двух священников. Хоть умру, как Христос, по разбойнику с каждой стороны.

Избыток знания - проклятие пациента.

В жизни и работе следует достигать совершенства.

Если хочешь обезопасить себя, обвини кого-нибудь.

Остерегайся молодого врача и старого парикмахера.

Чувства мои были неразумны, иррациональны и неизменны. Боль тоже не менялась.

Наше жизнеописание следовало начать так: однояйцовые близнецы, мать — монахиня, умерла при родах, отец неизвестен, по всей видимости Томас Стоун, каким бы невероятным это ни представлялось. С течением времени этот зачин обогащался, от частого повторения обрастал подробностями. Но теперь, оглядываясь назад с высоты прожитых пятидесяти лет, я вижу, что кое-каких деталей недостает.

Любое наше действие или бездействие меняет мир, сознаём мы это или нет.

Седативы действовали еще три дня. «Слава, доза была лошадиная?» – спросил я. «Нет, но её прописала кобыла по имени Екатерина»