Цитаты из книги Infinite Jest

полное употребление доступных ресурсов = отсутствие заметных отходов

Человек с так называемой психотической депрессией, который пытается покончить с собой, делает это не из «безнадежности» или любой абстрактной мысли, что дебет и кредит его жизни не сходятся. И уж конечно не потому, что смерть ему вдруг кажется привлекательной. Человек, чья невидимая агония достигает определенного невыносимого уровня, убивает себя по той же причине, почему в конце концов спрыгивают из окна горящей высотки.

У Мэри был барашек, Наэлектризован мех / Идет куда-то Мэри — везде мигает свет.

Прирожденный игрок у сетки, Орто Стайс играл с жесткой, текучей грацией, как пантера в спинном корсете.

Редко когда чувство чистой, незамутненной грусти как таковой, по завершении, — просто резкое исчезновение надежды.

Однако определять себя через противоположность чему-либо значит по-прежнему оставаться в анаклитической зависимости, не правда ли?

В завершение этого Понедельничного собрания для новичков все встали, взялись в круге за руки и прочли одобренную конференцией АН медитацию «Только сегодня», потом прочли «Отче наш», хоть и не совсем в унисон. Кейт Гомперт позже божилась, что отчетливо слышала, как старик в лохмотьях рядом с ней во время «Отче наш» сказал «Избави нас от легавого».

Если питать огонь, разве он умрет?

это вечный бой, покой нам ток снится, упарываться это тяжкая работа без отпусков на Рождесво

Инвалидное кресло - это такая вещь: предпочитаешь ты или не предпочитаешь - нет разности. Разницы. Ты в кресле, даже если не предпочитаешь его. Так что лучше предпочесть, нет?

... оказался в дерьме на такой адской глубине, на которой меняются жизни.

Ты - то, что ты любишь. Нет? Ты, целиком и единственно, то, за что умрёшь, как ты говоришь, не думая дважды.

Движение самолета и его след разрезоподобны, как будто белое мясо под синевой обнажается и ширится вслед за движением ножа.

Как не любить старомодные мужские туалеты: цитрусовый запах дисков-освежителей в длинном фарфоровом писсуаре; кабинки с деревянными дверями, отделенные друг от друга холодным мрамором; тонкие раковины на кривом алфавите обнаженных труб; зеркала над металлическими полочками; за всеми голосами – едва различимая непрерывная капель, раздутая эхом мокрого фарфора и холодного кафельного пола, мозаика на котором вблизи почти похожа на исламский орнамент.

Не то чтобы Орин Инканденца лжец, но, на мой взгляд, он привык видеть правду как конструкт, а не как реалию.