Цитаты из книги Аутодафе

— Людвиг! — окликнул меня Альберт и кивком указал на дорогу, по которой мы приехали.
Там торчало Пугало, с любопытством наблюдающее за происходящим.
— Что оно здесь забыло?
— Не знаю. Оно мне обычно об этом не сообщает.
— Смотрите, госпожа Мириам зовет нас.
Мириам улыбнулась и весело помахала мне рукой. Надо сказать, что улыбающаяся и приветливо машущая Мириам — это то же самое, что неноющий Проповедник или Пугало без серпа. То есть событие, с этим миром совершенно несовместимое и способное приковать мое внимание.

Ее молодой ученик держался необычайно спокойно, во всяком случае, внешне.
— Волнуешься? — как-то спросил я его на привале.
— Нет, господин Людвиг. Мне не страшно.
— Это хорошо.
— Есть с кого брать пример, — усмехнулся мальчишка. — Все-таки школа много дает, да?
— Лучше бы она дала тебе немного мозгов, — тут же откликнулась Мириам. — Я вот перепугана неизвестностью до чертиков, и, возможно, этот страх даст мне возможность выжить. А бесстрашные, мой юный глупец, умирают самими первыми, и обычно про них никто никогда не помнит. Так что, будь любезен, поищи где-нибудь или ум, или страх. Хотя бы для того, чтобы этот чертов колдун не подкрался ко мне со спины.

— Его уже приговорил трибунал? — как бы между делом поинтересовалась Мириам, наверное размышляя, что она может пообещать заключенному.
— Зачем? Он сам во всем сознался, отрекся от колдовства и принял веру. За проступки, что он совершил, наказание достаточно мягкое. Десять лет в заключении, с ежемесячными проверками, не брался ли он за ворожбу, и еще пятнадцать в одном из наших монастырей. Если после этого высокая комиссия сочтет его достойным, он выйдет на свободу. А если нет… тогда мы побеспокоим трибунал. Но никакие раньше.
По его виду было понятно, что он не горит желанием продолжать эту тему, и Мириам не стала больше задавать вопросы.
Колдуна привел пухлый, добродушный инквизитор. Закатанные до локтей рукава его рясы обнажали мясистые руки, каждая из которых казалась толщиной в добрый окорок. Вел он обвиняемого ласково, едва придерживая за плечо, с нежнейшей из всех возможных улыбок, но по лицу заключенного было видно, что он до чертиков боится надзирателя. Когда клирик указал на стул, колдун с видимым облегчением упал на него, покосившись на сопровождающего.
— Подожди за дверью, Сепп, — сказал отец Клос, и толстяк ушел, все такой же благостный и довольный.

— Безбожника сейчас приведут. У вас будет… некоторое время для беседы с ним, но я останусь здесь. Надеюсь, вы не возражаете.
— Братству нечего скрывать от святой инквизиции, отец Клос, — любезно ответила ему Мириам, присаживаясь на один из свободных стульев.
— Не сомневаюсь в этом ни на минуту. — Его пальцы пришли в движение.
— Насколько он опасен? — спросил я.
— Все еретики опасны своей ересью, страж. Этот пребывает во множестве заблуждений, считая, что крестьянская магия имеет право на существование и в ней нет зла, хотя сам в этом зле погряз. Не слушайте его слов, что он не виноват. Все они виноваты. Невиновных сюда не приводят.

— Зачем ему говорить с нами? И почему ты считаешь, что мы обязательно услышим от него правду?
— Потому что я безбожная лгунья, — не поведя бровью, ответила она. — Если надо, я скажу, что ему заменят костер заключением, что его помилуют, в конце концов, пусть он только расскажет то, что я хочу знать.
— А если он попросит стать его матерью? — хмыкнул я, поглядывая на нахмурившегося Альберта.
— Я готова усыновить его на несколько минут. Мне нужна информация, я хочу покончить с этим и как можно быстрее вернуться в Арденау.

— Криста осталась с Мириам, и ей это пошло на пользу — она стала отличным стражем. Какое-то время потом мы работали с ней в паре. Мириам поддерживала ученицу и постепенно готовила к мысли, что быть в элите Братства — это не только почетно, но и на пользу всем остальным стражам, а потом вызвала к себе, все еще лелея надежду ввести в совет магистра, а я начал свободное плавание…
— Ты считаешь, я была неправа? — Мириам стояла в дверях, глядя на меня сверху вниз.
Я выдержал ее взгляд:
— Спустя годы я в силах признать, что истина была где-то посередине.
— И на том спасибо. С тобой она была никем, Людвиг. Ты гораздо талантливее и способнее ее. В работе не прошло и года, как она стала зависимой от тебя. Так очень часто случается, когда люди долго действуют в парах. Пример Розалинды был у нас перед глазами. Некоторые без партнера теряются, а это первый и последний шаг к гибели. Я пыталась защитить ее, как могла.
Я рассмеялся:
— У тебя получилось, Мириам. Теперь она страж. Настоящий. Никак не зависящий от других. И поговаривают, что года через два ее могут сделать магистром. Я рад этому, как никто другой. И поэтому повторяюсь — не злюсь на тебя.
Она покачала головой:
— Не я заставила ее сделать окончательный выбор.
— Я знаю. Но ты все сделала, чтобы внушить ей идти вперед, к кольцу магистра. Беда лишь в том, что она стала независимой от меня, но зависимой от тебя. Порой, глядя на нее, я начинал ловить себя на мысли, что в некоторых вопросах она стала твоей копией.
— Ты заблуждаешься, — жестко ответила Мириам. — Поддержала она меня тогда правильно. Жду тебя за ужином. У меня есть новости.

— Мы вернемся к разговору о ней, когда закончим с другими делами. Где Карл и Альберт?
— Разве мальчишка еще не вернулся? — нахмурился я, только теперь понимая, что со всей этой историей с Пугалом я забыл о самом важном. А ведь с момента нападения на нас прошло больше трех часов.
— Нет. Что случилось?
— Мы нашли то, что искали. В Королевской пуще на нас напали. Карл серьезно ранен, Альберт повез его к городской целительнице.
— Идем! — Она уже была на ногах.
Но идти никуда не пришлось. Когда мы спустились вниз, открывший дверь Тобиас вместе с уставшим Альбертом ввели Карла, который едва перебирал ногами.
— Покойники краше тебя, — сказала ему Мириам.
— Хорошая ведьма, — сквозь зубы пробормотал страж. — Жить буду. Но сперва неделю посплю. Мне намешали какой-то дряни, голова тяжелая.
Мы отнесли его в комнату, уложили на кровать, и он провалился в сон.
— Его надо каждые четыре часа поить отваром из вот этого. — Альберт достал из сумки пригоршню каких-то корешков, очень похожих на земляные орехи. Он повел носом, поднял голову к потолку: — Что тут случилось?
— Людвиг притащил в дом темного одушевленного, которого считает своим другом. Мы знакомились. — Иногда Мириам позволяет себе легкую иронию. — Рассказывайте, что произошло на дороге.

Я не собирался ждать, чем все это закончится. Поэтому бесцеремонно сгреб Мириам и, не слушая ее гневных воплей, вынес в коридор, сказав ошеломленному Тобиасу:
— Даже не суйся в мою комнату!
— Людвиг, ты с ума сошел?! Да что на тебя нашло?! Пусти меня немедленно!
Она вырывалась и готова была все спалить своей яростью, но я пихнул ногой дверь ее апартаментов, внес и только здесь поставил учительницу на ноги, загородив выход.
— Прочь с дороги, пока я тебя не убила! — прорычала она.
— Сперва остынь немного, — посоветовал я ей. — Одушевленный со мной, и я не собираюсь давать его в обиду, пока ты толком не объяснишь мне, что здесь произошло.
Это спокойствие далось мне непросто. Не так-то легко быть беспечным, когда твоей крови жаждет разъяренная медведица.
— Недалекий тупоголовый кретин!
— Придумай что-нибудь новенькое. Это я слышал довольно часто.
— Клянусь ветром полей, если ты не шутишь и эта тварь с тобой, у тебя крупные неприятности!
— «Кодекс теней» не нарушен.
— Он темный одушевленный, способный покидать свою оболочку, идиот!
— Я это заметил уже год как, но спасибо за разъяснения тупоголовому кретину. И что с того?
— Он опасен!
— Чем?
Мириам задохнулась от возмущения, сжала кулаки:
— Тем, что он темный!
— Тогда вспоминай свод законов стражей, выработанный после раскола, и те ограничения, что ввели для нас. Одушевленные не являются нашей основной задачей. Темные или светлые — неважно. Даже темные одушевленные могут существовать до тех пор, пока не причиняют вред людям и находятся под наблюдением стражей. Пугало под моим наблюдением. Он кому-то здесь причинил вред?
Она нахмурилась, подошла к столику, налила себе воды, жадно выпила и сказала спокойнее:
— Все равно ты кретин. За такие фокусы я отправлю тебя на самый север Золяна.
— Все в твоей власти.
— Ты знаешь, чего он хочет?
— Развлечений, — буркнул я. — Он под моим контролем…
— Черта с два. Не будь идиотом. Какой, к дьяволу, контроль, если он в девяти фигурах сохраняет стабильную форму и не распадается на части, а от знаков лишь вздрагивает. — Мириам села на стул. — Я с такими не встречалась. Но все равно я его прикончу.
— Посмотри, на тебе лица нет. Приканчивая его, прикончишь себя, ты кучу сил на него потратила.
— Это не повод оставлять одушевленного здесь.
— Ты нарушишь кодекс.
— Плевать я на него хотела.
— А вот об этом я точно доложу другим магистрам.
Она посмотрела на меня с недоброй усмешкой:
— Вот, значит, как ты заговорил. Эта тварь важнее моих ошибок в Прогансу, раз ты умалчиваешь о них, но собираешься известить Арденау о такой мелочи? Она, что ли, твоя тетушка, что ты ее так защищаешь?
— Эта «тварь» пару раз спасла меня от могилы, к тому же я привык к ее компании и не желаю, чтобы ты в очередной раз лезла в мою жизнь. Однажды ты уже умудрилась ее испортить, и дважды сделать одно и то же я тебе не позволю. Тронешь моего одушевленного — я подам жалобу в совет магистров.
— Не зарывайся. Я тоже магистр, а ты страж…
— Который знает законы. Сбор одушевленного такой силы даст тебе сколько? Дополнительных три-четыре месяца жизни? Я помню, как ты не любишь, когда назначают проверку правильности твоей работы. А проверки я тебе обещаю, Мириам.

О том, что в доме кто-то пользуется способностями стража, я понял, как только прошел через Оленьи ворота. На Поле сожженных царила тишь да гладь, и постороннему человеку было невдомек, что у него под носом разворачивается целое сражение. Удивительно, как от происходящего внутри у здания до сих пор не снесло крышу. От выплеска силы у меня заныли зубы.
Я побежал через площадь, заколотил в дверь. Отперли тут же. Испуганный и бледный Тобиас мог лишь заикаться — узнать у него, что случилось, не вышло, и я, отпихнув слугу с дороги, бросился по коридору, пытаясь определить источник.
— Людвиг, слава богу! — Проповедник с перекошенным от ужаса лицом торчал перед лестницей на второй этаж. — Там Мириам с Пугалом сцепилась!
Его слова прибавили мне скорости, я, сам не знаю как, оказался рядом со своей комнатой, у которой кто-то вынес дверь.
Мебель превратилась в щепки, занавески и тюль сгорели, каменная плитка пола лопнула, трещины разбежались по потолку, часть стен обуглилась, а от моих вещей остались лишь воспоминания. Самое удивительное, что при этом разгроме уцелели все стекла в окнах и цветочные горшки на подоконниках.
Мириам, растрепанная, в платье с обожженным подолом, создавала в воздухе очередной знак, намереваясь швырнуть его в запертое в углу Пугало. На того было наложено, по крайней мере, три замедляющих, одна развоплощающая, несколько раздирающих, ослабляющих и еще черт знает каких фигур, и, судя по отметинам на стене и мундире, оно уже успело ощутить на себе какое-то количество знаков, которые по всей теории должны были отправить одушевленного в небытие, но на практике все выходило несколько иначе.
Пугало все еще пребывало здесь, в нашем мире, в общем-то, без особых изменений и даже не думало сбегать обратно в свою оболочку, торчащую где-то на полях Фирвальдена. Ему мог повредить только кинжал, но страшило каким-то образом успело отнять у Мириам ее стилет, который теперь валялся у него в ногах.
Мириам не могла подойти туда из-за собственных фигур, столь мощных, что они становились видимы даже для тех, кто не обладал даром. И ей приходилось все время атаковать, сдерживая Пугало в углу и не давая тому и шага ступить. Впрочем, самое удивительно было то, что серп так и остался за солдатским поясом — одушевленный даже не думал переходить в наступление. Он просто терпеливо ждал, когда моей учительнице это надоест, а пока лишь с интересом поглядывал на то, что она способна сделать, правда, испытывая при этом некоторую толику неудобств.

Последняя из душ, заключенная в теле, примороженном к земле знаком Альберта, все еще была здесь, и у меня возникла идея. Ведь эти твари могли говорить, всего лишь несколько минут назад они общались с нами, так что я собирался любыми способами добиться информации, что они такое, откуда взялись и какого черта здесь происходит.
Судя по телам, разномастной одежде и прочему, до смерти этих людей ничего не связывало. Мастеровые, зажиточные горожане, купец, один солдат, дворянин, монах. Но смерть собрала их вместе, связала, превратила души в темные, которые управляли телами, точно кукловоды. У них оказалось достаточно хитрости и смекалки для того, чтобы забрать одежду возницы и его помощника и спрятать тела в дилижансе, сняв у того колесо, тем самым привлечь таких сердобольных господ, как троица проезжавших мимо стражей.

— …Расскажите что-нибудь о своих путешествиях, — попросил Альберт ближе к вечеру, когда мы разложили на столе карты.
Мы с Карлом переглянулись, и он пожал плечами:
— Почему бы и нет.
До часа ночи мы вспоминали ранние годы в школе, практику на старых кладбищах Кельбурга. Я поведал историю о том, как Львенок и Ганс разозлили магистров, случайно спалив речь, подготовленную в честь выпуска курса, и о годах практики, а затем о тех дорогах, горах, реках, полях и лесах, которые мне пришлось пересечь. Карл рассказал, как ему довелось бежать от легконогой егерской кавалерии по полям лаванды, и он трижды пытался пройти в буран через перевал Одноногого, сражаясь в полном мраке с озверевшими темными. Напоследок я вспомнил, как черт едва не утащил Кристу в омут, и нам с Иосифом пришлось устроить с ним драку в той безымянной речушке, притоке Грейна, возле монастыря прокаженных, где погиб Натан-Хворостинка, самый веселый страж из всех, кого мы только знали.
Альберт слушал, открыв рот, а затем уснул, совершенно счастливый оттого, что двое стражей видели столько всего интересного.
— Он явно считает, что его ждут такие же приключения, — негромко фыркнул Карл, когда ученик Мириам видел десятый сон.
— Может, и ждут. Не будем сегодня портить сказку и говорить, что многие из нас эти приключения так и не смогли пережить.

На ночевку мы остановились в трактире «Синий взгляд смерти». Хозяин дал нам комнату, сказав мне:
— Дикий у тебя коняга. Едва моему конюху череп не проломил. Самому тебе придется за ним смотреть.
— Хорошо, — кивнул я. — И вот что, любезный. Я смотрю, люди тут разные… Некоторым захочется посмотреть на лошадку поближе. Ты уж скажи им, что ни к чему рисковать своей шеей.
— Никто не станет трогать лошадь стража, господин, — ответил тот. — Во всяком случае, не в моем заведении. Один из ваших двенадцать лет назад избавил меня от гадины, что тут поселилась, и денег не взял. Так что не беспокойтесь. Ни зверя, ни мальчишку никто из моих не обидит. Я лично прослежу. Если сунутся, больше не получат пива. Поверьте, для них это пострашнее какой-то смерти.

Из Лёгстера мы выехали через Оленьи ворота. Цыганский табор никуда не делся, в нем поставили еще один шатер, и, судя по всему, на поляне перед Королевской пущей собралось сотни две из кочевого народа. Вдоль дороги выстроились торговые лотки, возле них толкались горожане.
Возможно, цыган и не любили, слухи о них ходили самые разные, но свою нелюбовь всегда можно было приберечь на потом. Сейчас же горожане скупали специи, которых в таборе всегда было в достатке и по цене гораздо ниже, чем у других торговцев и тем более у Лавендуззского союза. Кроме пряностей здесь торговали яркими тканями и платками, бусами и браслетами из полудрагоценных камней, книгами и свитками (преимущественно ворованными), кривыми ножами с волчьими и конскими головами вместо набалдашников, ну и магическими и лжемагическими амулетами, разумеется, которые толкали из-под полы.
Также где-то здесь можно найти гадалку на картах или по руке или предсказывающую судьбу с помощью магического хрустального шара. Церковь такие фокусы не одобряет, но народ все равно валом валит. Каждый человек мечтает узнать о том, что ждет его в будущем.
На окраине поляны, рядом с Королевской пущей, шла продажа лошадей. Я заметил, по крайней мере, трех чистопородных скакунов ярко-рыжей масти, к которым присматривались мужчины в дворянской одежде. Здесь, как всегда, никто не спрашивал, откуда у цыган взялись столь прекрасные жеребцы и почему они отдают их по столь низкой цене.
Вьюн тут же привлек пристальное внимание нескольких продавцов, а один чернявый молодец в ярко-розовой рубахе с распахнутым воротом даже окликнул меня, интересуясь, сколько я хочу за коня, но ответа он не получил.
Любимца Кристины на моей памяти украсть пытались, по крайней мере, четырежды. Дважды конокрады поплатились за это жизнью, даже не успев понять, что произошло. Еще дважды его увели, но он каждый раз возвращался, не проходило и часу, весь в человеческой крови и в самом дурном из своих лошадиных настроений.

Прежде чем уйти из комнаты, я заглянул в шкаф, но Пугало, ночевавшее в нем, уже отправилось по своим делам. Я не слишком волновался о том, чем оно занимается. По дороге в Лёгстер я спустил его с поводка в одном неприглядном овраге, где двое каких-то уродов с аркебузами возжелали моих сапог, саквояжа, кошелька и жизни. Договориться по-хорошему с ними не получилось, и я не нашел ничего лучшего, чем сказать своему спутнику: «Взять их».
Как это ни цинично звучит, получилось взаимовыгодное сотрудничество. Я сберег сапоги, саквояж, кошелек и жизнь, а оно получило свежей крови и избавило меня от головной боли на следующую пару месяцев.