Цитаты из книги А жизнь идет

Его [Августа] нисколько не тревожило, что на него нельзя было положиться в иных случаях, но в работе он был твёрд и исполнителен, — свойство, которое укоренилось в нём ещё с тех пор, когда он обучался порядку и дисциплине у известных капитанов судов. Посмел бы кто-нибудь отлынивать у них от дела!

...он [консул] говорил сегодня с честным и добрым человеком, и ему, как человеку и как джентльмену, импонировали и честность и доброта.

[Давидсен и его семья]. Странный в сущности человек и странное семейство! В наше время они прислушивались к внутреннему голосу, имели странность, называемую совестью... Консул ничего не слыхал об этом в своих заграничных школах, но тем не менее совесть существовала.

Он [Август] был тем, кем был, — человеком, с которым все здоровались и о котором писали в газетах.

Конечно, хорошо быть религиозным, но невыносимо скучно. Ни кусочка хлеба нельзя взять в рот без того, чтобы не произнести молитву перед едой, ни послать за торговцем, чтобы сыграть с ним в картишки...

Август не создавал себе иллюзий: его время прошло больше чем сто лет тому назад; он мог подавить её [Корнелию] своею древностью, и у него не было никаких намерений, никакой цели. У него было лишь маленькое, глупое волнение в груди.

- ...нет такого замка, который нельзя было бы отомкнуть.

Но труба, блестящая, удивительная труба со многими сгибами, ведь труба-то как раз и бросалась всем в глаза, и нужно было иметь дар от бога, чтобы извлекать из неё звук.

Бедная Эстер из Полена, вовсе не так легко быть женой доктора! Легче было быть его кухаркой.

— Я бы поцеловал вас осторожно, как будто это запрещено. — Это так и есть. Я ведь замужняя женщина.

- Что очаг без детей? Одинокий костёр в пустыне.

Люди так охотно оказывали друг другу помощь, что это должно было радовать ангелов.

[Он был] один из тех, которым на могилу кладут кругом исписанную мраморную доску. Достойный человек, хотя с немного извращённой моралью.

Что-то, вероятно, было не так.

Он мог и посочувствовать людям, обнаружить сердечность, всегда готов был помочь. Но у него не было глубины чувства. Он был дитя своего времени, у него были хорошие свойства и дерзкие порывы. Он один мог совратить целый город и всю округу.

Зато Риккис был по-прежнему здоров. Правда, у него была только одна рука и, не более одного уха, но никто не слыхал, чтоб он жаловался на свои несчастья. Всё зависит от того, как на это посмотреть.

Благодаря своей глубокой и чрезмерной лживости он отлично мог налгать и самому себе. Он был как бы выдуманным существом, до того лживым, что казался выхваченным из воздуха. Он мог бы быть один в комнате, подойти к стене и шепнуть что-нибудь самому себе.