Цитаты из книги Моллой

Я начал с начала, представляете, каков старый мудак.

Говорить – значит выдумывать. Обманчиво, как правда. Ничего не выдумываешь, только кажется, что выдумываешь, кажется, что освобождаешься, а на самом деле всего-навсего выдавливаешь из себя урок, обрывки когда-то выученного и давно забытого – жизнь без слез, когда все слезы уже выплаканы.

Если я опустил эту подробность там, где ее следовало бы упомянуть, то потому, что невозможно упомянуть всё там, где это следует, и приходится выбирать между тем, что не стоит упоминания, и тем, что упоминать не следует вообще.

О, когда человек изо дня в день, из года в год мягок, вежлив, разумен, терпелив, это не проходит безнаказанно.

Обе мои ноги несгибаемы, как правосудие, и, однако же, время от времени я встаю.

Когда проснешься, не сразу вспоминаешь, кто ты такой.

Когда мы добрались, я чувствовал, что уже сыт всем по горло. То есть на самом деле этого не было, думаешь, что сыт по горло, но на самом деле такое бывает редко. Я почувствовал, что сыт по горло как раз потому, что добрался, была бы ещё одна миля, и сыт по горло я стал бы через час. Человеческая натура. Удивительная штука.

Моя жизнь, моя жизнь, то я говорю о ней, как о чем-то оконченном, то как о некоей шутке, которая всё ещё продолжается, нет, я не прав, потому как она кончилась и продолжается в одно и то же время, но в каком времени поставить глагол, чтобы это выразить? Часы, которые часовщик перед смертью завёл и похоронил, чьи искорёженные колёсики однажды заговорят с червями о Боге.

Легко сказать и легко написать: не смог, а ведь на самом деле нет ничего труднее. Из-за силы воли, наверное, которую малейшее несогласие приводит в бешенство.

Чи не має способу прискорити смерть, не вчинивши гріха?

Що робив Бог до створіння світу?

Какой покой наступает, когда говоришь о велосипедах и рожках. К сожалению, не о них мне придется сейчас говорить, а о той, что родила меня через отверстие в своей заднице, если мне не изменяет память. Первый вкус дерьма.

Границы моей комнаты, моей постели, моего тела так же далеки от меня, как были далеки границы моего края, во времена моих странствий. И, сотрясая меня, повторяется череда – бегство, отдых, бегство, отдых – в бесконечном Египте, где нет уже ни матери, ни младенца.

Говорить — значит выдумывать. Обманчиво, как правда. Ничего не выдумываешь, только кажется, что выдумываешь, кажется, что освобождаешься, а на самом деле всего-навсего выдавливаешь из себя урок, обрывки когда-то выученного и давно забытого — жизнь без слёз, когда все слёзы уже выплаканы.

И действительно, есть, по-моему, что-то ужасающее в том, как я бегу, — запрокинув голову, стиснув зубы, согнув руки в локтях до отказа, коленями почти ударяя себя по лицу. Благодаря этому стилю бега, я нередко догонял бегунов, куда лучших, чем я. Они замирают и поджидают меня, лишь бы этот ужас скорее прекратился.

Но я думаю, что даже самому Сизифу нет необходимости, царапаясь, или вздыхая, или ликуя, если верить модной теории, возвращаться в точности в одно и то же место. Не исключено, что соблюдать маршрут не так уж принципиально, при условии своевременного прибытия в пункт назначения. И как знать, не думает ли он про каждое свое путешествие, что оно - первое. Это поддержало бы надежду, не правда ли. Надежду, которую поддерживает в нас ад, вопреки тому, что думают об этом по сей день.

Я со всей строгостью призвал его к соблюдению приличий. Он возразил, что постучал два раза. Стучи ты хоть сто раз. ответил я, ты не имел права войти, пока тебя не пригласили.