Цитаты из книги Самшитовый лес

- Братцы, - сказал Костя Якушев, - а за что вы Сапожникова ненавидите?

- За это, - сказал доктор Шура.

- Ну что ты, Костя, - сказал Глеб. - Нам просто горько смотреть, как у Сапожникова живот растет. А ведь был такой стройный.

- Нет... Раньше я живот втягивал, а теперь выпячиваю, - сказал Сапожников. - Чтобы штаны не падали... Штаны у меня без ремня, вот поглядите...

- Тебе нужна женщина, - сказала мама, - которая бы о тебе заботилась... А ты влюбляешься в женщин, о которых ты сам желаешь заботиться. Это твоя постоянная ошибка... Трудно тебе будет.

- Ма, а разве нельзя, чтобы оба заботились друг о друге? - тихо спросил Сапожников.

- Это один случай на миллион, - сказала мама. - Тогда тебе будет еще трудней.

- Не могу с фотографией разобраться, - сказал Якушев. - Цветное фото видел недавно. Лицо как живое. Зачем же мне руками делать то, что аппарат может?

- А ты не делай, - сказал Сапожников.

- А как портрет писать?

- А не пиши.

- Хочется.

- А почему хочется?.. Для художника натура - толчок. Запальный шнур. Художник-то картину сочиняет.

- Конечно, - сказал Якушев. - При удаче получается колдовство. Только редко получается. Как бы почаще?

- Кому не хочется, - сказал Сапожников.

Костя Якушев у физиков и биологов спрашивает:

- Ребята, что такое цвет?

Ему отвечают:

- Мы тебе потом скажем.

А сами не знают. То есть они-то думают, что знают, а на самом деле не знают. Они думают, что цвет - это свет, а свет - это и волна и частица. Эйнштейн с Бором договориться не могли, чего же от студентов требовать? Студенты как семинаристы - верю, ибо это абсурдно.

Мы ждем, когда на товаре будет написано "окончательно - замечательно", и толпимся у одного прилавка. А на соседнем стынут другие, которыми неизвестно как пользоваться.

Сапожникову казалось, что все это происходит не с ним, а в какой-то книжке, которую тихонько читаешь на уроке и можешь отложить, когда станет страшно, и выйти на переменку, когда зазвенит звонок. Но звонок не звенит почему-то.

- Меня всю жизнь грабили и спасибо не говорили. А когда я хотел давать, вот как сегодня, у меня не брали. Прощайте.

Сапожников помнит - веселье было как перышко на ветру, передышка между боями, как ласточка той весны, которая придет после ледового побоища, как обещание. А теперь веселись каждый день, войны-то нет. Так вот веселишься, веселишься, да и заплачешь. Ну, тут как тут лезут из щелей пьяные тарзаны и вопят у пивных: "Раньше лучше было!.." Это когда же раньше? Когда война? Когда живых людей убивали?

Вот и выходит, что для хорошей жизни никто не готов.

А в жизни, как и в поэзии, важна не ученость, а мудрость.

Мудрости не хватало Сапожникову. Вот в чем штука. А как мы с вами понимаем, на каждом уровне знания своя мудрость, важно, чтобы они совпадали по времени и по фазе. Иначе беда.

А вот и немецкая певица. Она как бы шла навстречу Сапожникову, производя впечатление неустойчивости. Она состояла из туфель, длинных ног, длинных бус, длинной шеи, длинного лица, длинных серег, короткого платья и волос, и вся эта неустойчивая постройка покачивалась и пела под музыку немецкую песенку про Унтер-ден-Линден и голубей.

Я не электроник, я наладчик. Я обслуживаю весь белый свет.

Заиграла музыка, и Сапожников очнулся от сообразительности.

Ноги у нее были красивые, бедра у нее были красивые, и все посетители провожали ее отрицательными глазами.

Специалист от неспециалиста отличается тем, что раньше за столик сел.

- Какое странное предположение, - сказал учитель.

Сапожников, когда вырос и вернулся с войны, потом много раз в жизни слышал эту фразу. И каждый раз ее произносил думающий человек, а все остальные или разговор переводили, или слюной брызгали. Но не сразу. Примерно сутки дозревали, а потом переставали здороваться. Как будто Сапожников у них трешку спер. Или уверенность.

И еще грудные дети вращаются. На брусьях. С пустышками во рту. Дети с вывернутыми в обратную сторону биографиями, где начинают с триумфа, а потом всю жизнь его вспоминают. А жизнь не состоит из триумфов, дети-то, может, и сильные, да вот, ставши взрослыми, не опростоволосились бы.

Лопнула перегородка между сном и воображением - и уже воображение плясало бесконтрольно, а сон подчинялся хотениям.