Цитаты из книги Иностранка

В молодости Караваев написал такую басню. Дело происходит в зоопарке. Около клетки с пантерой толпится народ. Внизу — табличка с латинским названием. И сведения — где обитает, чем питается. Там же указано — «в неволе размножается плохо». Тут автор выдерживает паузу и спрашивает: «А мы?!.»

Вроде бы, учился где-то месяц или два… Короче, не Спиноза. Спрашивает, например, меня: "Откуда ты приехала?" – "Из Ленинграда". – "А, говорит, знаю, это в Польше…" Как-то раз вижу, газету читает. Я даже удивилась – грамотный, и на том спасибо…

Следует отметить еще и такую подробность. Когда они выходили из лифта, мальчик неожиданно проснулся. Он посмотрел на Рафаэля безумными, как у месячного щенка, глазами и спросил:

– Ты кто? Мой папа?

И что, вы думаете, ответил латиноамериканец?

Латиноамериканец ответил:

– Вай нот?

— Ну, тогда садитесь, — пригласила Муся. Гости с шумом начали рассаживаться. — Я поближе к вам, Мария Федоровна, — сказал Зарецкий. — А я поближе к сёмге, — отозвался Лернер.

— ...Он что, вообще, здоровый? —Как горилла. Видишь эту лампочку? Я увидел лампочку, свисающую на перекрученном шнуре. — Ну? — Он её вечно задевает, — сказала Муся. — Подумаешь, — говорю, — я тоже задеваю. — Ты головой, а он плечом...

Вдруг Маруся уловила странное потрескивание. Прислушалась. Как выяснилось, это штаны латиноамериканца трещали от напора буйной плоти.

Русскому ночному клубу требовались официантки, предпочтительно мужчины. Так и было напечатано — "официантки, предпочтительно мужчины".

Каждое утро он вёл записи в блокноте. Там были рубрики — обдумать, сделать, позвонить. Иногда он записывал: "Не поздороваться с Виталием Луценко". Или: "В ответ на хамство Алешковича спокойно промолчать".

С дивана он поднимался всё реже. Денег у него становилось всё больше.

— Но, говорят, вы были режиссёром? — Был. Вернее, числился. Меня тарифицировали в шестьдесят седьмом году. А др этого я работал помощником. — Помощником режиссёра? — Да. Это который бегает за водкой.

Демократию надо внедрять любыми средствами. Вплоть до атомный бомбы!

Вечная ирония — любимое, а главное — единственное орудие беззащитных.

В карманах моих тихо булькал общественный портвейн.

Мы столкнулись в буфете. Я, как назло, что-то ел. Тася хмуро произнесла: — Глотайте, я подожду.

У нас есть свобода и молодость. А свобода пляс молодость вроде бы и называется любовью.

Я даже молчание записал на плёнку. Причём варианта три или четыре.

У меня есть граммов 200 водки. Не здесь, а в Париже. За телевизор спрятана. Поверьте, я физически чувствую, как она там нагревается.

— Народу было много? — Сначала не очень. Пришёл я — стало значительно больше

... Где медленно, как леопарды в джунглях, бродят рыхлые юноши. Они втягивают животы, расставляют локти, короче, изнемогают под бременем физического совершенства.