Цитаты из книги Красное и чёрное

- Никому неведомы истоки Нила, никогда оку человеческому не дано было узреть этого царя рек в состоянии простого ручейка.

- Загробная жизнь... Но если меня встретит там бог Фенелона! Быть может, он скажет мне: тебе многое простится, потому что ты много любил...

А любил ли я много? Ах, я любил госпожу де Реналь, но я поступал чудовищно. И здесь, как и во всём прочем, я пренебрёг качествами простыми и скромными ради какого-то блеска...

- Всё кончено. Последнее «прости» уж невозможно для нас, я чувствую это... Как я был бы счастлив сказать ей, в каком ужасе я от своего злодейства!

Вот только эти слова: я осуждён справедливо. -(Жюльен).

- Итак, через три дня, в этот самый час, я узнаю, какого мнения следует держаться о великом “может быть”. -(Часть фразы «Я отправляюсь на поиски великого “может быть”», которую, согласно легенде, произнёс Рабле на смертном одре).

Вот потому-то, что я тогда был безумцем, я стал мудрым ныне. О ты, философ, не умеющий видеть ничего за пределами мгновенья, сколь беден твой кругозор! Глаз твой не способен наблюдать сокровенную работу незримых человеческих страстей. -(Гёте).

— Позвольте мне сказать вам, что пройдёт пятнадцать лет, и эта любовь, которую вы сейчас питаете ко мне, будет казаться вам сумасбродством, простительным, быть может, но всё же сумасбродством. -(Жюльен).

- Быть может, к тому времени какой-нибудь философ-законодатель добьётся, вопреки предрассудкам своих современников, отмены смертной казни.

Честолюбие умерло в его сердце, и из праха его появилось новое чувство; он называл его раскаянием в том, что он пытался убить г-жу де Реналь.

В высших слоях парижского света, где протекала жизнь Матильды, никакое чувство, за очень редким исключением, не способно отрешиться от благоразумия, — ведь из окна бросаются только с пятого этажа.

В нём теперь уж не было никакой суровости, ничего величественного, никаких римских добродетелей. Смерть царила где-то на большой высоте, и не такая уж это была лёгкая вещь.

...Он увидел смерть во всей её неприглядности. Все призраки душевного величия и благородства рассеялись, как облако от налетевшей бури.

На душе у него было спокойно. Его дело казалось ему проще простого: «Я хотел убить — меня следует убить».

Жюльен сказал: «Мне нечего больше делать на земле!» — и заснул крепким сном.

Каждую из его честолюбивых надежд должно было одну за другой вырвать из сердца этими великими словами: «Я умру, надо умереть». Сама по себе смерть не казалась ему страшной. Вся жизнь его, в сущности, была не чем иным, как долгим подготовлением к бедствиям, и он никогда не забывал о том из них, которое считается величайшим.

Не осмеливалась! Она, Матильда! И вот с этой минуты в её чувство к Жюльену прокралось что-то смутное, безотчётное, что-то похожее на ужас. Эта чёрствая душа познала в своей любви всё, что только доступно человеческому существу, взлелеянному среди излишеств цивилизации, которыми восхищается Париж.

Личные достоинства — вот был излюбленный довод, на который она неизменно опиралась.

Впервые Матильда любила. Жизнь, которая всегда тащилась для неё черепашьим шагом, теперь летела, словно на крыльях.

- Как бы успешно ни насаждали благочестие и строгость нравов, во Франции всегда будет существовать литература для кабачков.

- Мотылёк обжигается о пламя свечи.