Цитаты из книги Уход в лес

Если в эти годы в любой точке Европы вы разговоритесь вдруг со знакомыми или незнакомыми людьми, то беседа вскоре обратится к общему, и обнаружится весь масштаб бедствия. Вы обнаружите, что почти все эти мужчины и женщины охвачены той паникой, которая была неизвестна у нас со времён раннего средневековья. Увидите, что они отдаются своему страху со своего рода одержимостью, открыто и без стыда выставляя на обозрение его симптомы. Окажитесь при каком-то состязании душонок, спорящих о том, что лучше – убежать, спрятаться или совершить самоубийство, и, сохраняя полную свободу, размышляющих о том, какими средствами и уловками приобрести им расположение ничтожеств, если те приходят к власти. И с ужасом догадаетесь, что нет той подлости, на которую они не согласятся, если это потребуется.

Всё дело в опасностях и страхах, подстерегающих одиночку. Всё те же противоречия раздирают его. Сама по себе его жизнь наполнена желанием посвятить себя своей профессии и своей семье, к чему и лежат его наклонности. Но вот эпоха предъявляет свои требования – бывает, что условия потихоньку ухудшаются, а бывает, что он вдруг видит себя атакованным с неожиданной стороны. Экспроприация, принудительные работы и даже худшие вещи вторгаются в его жизнь. И вскоре ему становится ясно, что нейтралитет будет равносилен самоубийству: как говорится, с волками жить – или по-волчьи выть, или вступить с ними в бой. Как в подобном бедственном положении сможет обрести он нечто третье, что никогда не погибает полностью во всех этих переменах? Пожалуй, только в своём качестве одиночки, в своём человеческом бытии, остающемся непоколебленным. В подобных положениях нужно ценить как великую заслугу то, что знание о правильных путях не утрачивается полностью. Кто избегал катастроф, тот знает, что он, в сущности, обязан этим помощи простых людей над которыми не имели власти ни ненависть, ни ужас, ни автоматизм расхожих мнений. Они сопротивлялись пропаганде с её поистине демоническими нашёптываниями.

Тому, что несут они [церкви] ещё в себе неисчерпаемое Благо, в наши времена, и именно в наши, существуют значительные свидетельства. К ним, прежде всего, относится поведение противников церквей, и в первую очередь – государств, стремящихся к неограниченной власти. Это с неизбежностью приводит к притеснению церкви. В подобном положении с человеком обращаются как с зоологическим существом, не суть важно, классифицируют ли его господствующие теории с экономической, или с какой-то иной точки зрения. Сначала это приводит в область чистого утилитаризма, а затем и к скотству.

Мир так устроен, что вновь и вновь предрассудки и низкие страсти будут жаждать крови, и нужно понимать, что это никогда не изменится. Пусть аргументы и сменяются, но вечно глупость будет созывать свой трибунал. Сначала к трибуналу привлекали тех, кто не уважал богов, затем тех, кто не признавал догматов, и теперь уже тех, кто грешит против теорий. Нет ни одного великого слова, ни одной благородной мысли, во имя которой не была бы пролита кровь. Сократическим является знание того, что приговор недействителен, причём недействителен в том возвышенном смысле, который не зависит от человеческих «за» и «против». Подлинный приговор известен с самого начала: он заключается в возвеличивании жертвы. Поэтому если современные греки добьются пересмотра вердикта, то это станет не более чем ещё одной бессмысленной заметкой на полях мировой истории, и это в то самое время, когда кровь невиновных льётся рекой. Эта тяжба длится вечно, и всегда найдутся пошлые люди, которые будут в нём судьями, и сегодня их также можно встретить на каждом углу, в любом парламенте. То, что это можно изменить: подобная мысль с давних пор посещает тупые головы. Человеческое величие нужно завоёвывать вновь и вновь. Человек побеждает, отражая атаки пошлости в собственном сердце. В этом скрывается подлинная сущность истории, во встрече человека с самим собой, что значит: со своей божественной силой. Это нужно знать тем, кто хочет изучать историю. Сократ называл своим даймонионом то глубочайшее место, откуда некий голос, не пользующийся словами, советовал ему и направлял его. Это также можно назвать Лесом.

Всякое подлинное руководство с этой истиной соотносится: оно знает, как привести человека в то место, где он познает реальность. Учение становится особенно ясным, когда оно подкрепляется примером – когда победивший страх вступает в царство смерти, как явил нам это Христос, величайший основатель учения. Пшеничное зерно, погибнув, принесло не тысячекратный, но бесчисленный плод. Здесь мы касаемся изобилия мира, к которому относится всякое зачатие, как временной и время преодолевающий символ. Этому следовали не только мученики, которые были сильнее стоиков, сильнее цезарей, сильнее тех сотен тысяч, которые окружали их на гладиаторской арене. Этому следовали также все те бесчисленные люди, погибшие за веру. Это также и сегодня является более побеждающим, чем кажется на первый взгляд. Даже когда соборы обрушатся, знание, наследие сохранится в сердцах, и подкопы катакомб будут подтачивать дворцы тирании. По той же причине можно быть уверенным в том, что голое и, по античным образцам, изощрённое насилие не может долго торжествовать. С кровью Христа в историю вошла её подлинная субстанция, и поэтому мы по праву считаем эту дату началом новой эры. Здесь царит полнота теогонического плодородия, мифической творящей силы зачатия. Жертва, повторяющаяся на бесчисленных алтарях. Гёльдерлин в своих стихах постигает Христа как вершину гераклической и дионисийской силы. Геракл – это прародитель всех царей, без которого даже сами боги не могли обойтись в своей борьбе с титанами. Он осушает болота, строит каналы и делает дикие места пригодными для жизни, убивая чудовищ и нечисть. Он первый из героев, на чьих могилах полис был основан, и почитанием которых он обеспечивал себе своё существование.

Важно то, что в нашем состоянии мы ещё не полностью влачим тупое существование. Мы поднимаемся не только до вершин значительного самосознания, но и до вершин острой самокритики. Это признак высоких культур; они возводят свой свод над миром грёз. Способом своего восприятия мы приближаемся к постижению того, что соответствует индийскому образу покрывала Майи, или Вечному Возвращению, о котором учил Заратустра. Индийская мудрость даже расцвет и крушение царства богов относит к миру иллюзий – пене времён. Когда Циммер утверждает, что у нас не хватает подобного масштаба восприятия, с этим нельзя согласиться. Мы лишь можем в самом стиле его восприятия отметить проявление всёизмельчающего процесса критического познания. Здесь мы прозреваем пределы времени и пространства. Тот же самый процесс, пожалуй, даже более непроницаемый и чреватый последствиями, возобновляется сегодня в повороте познания к бытию. К этому добавляется торжество циклического подхода в философии истории. Разумеется, он должен быть дополнен знанием historia in nuce; той темой, что всё то, что в пространстве и времени меняется в бесчисленных вариациях, остаётся на деле одним и тем же, и в этом смысле существует не только история культур, но и история человеческого рода, которая как история в своей сути, в своём ядре, есть история человека. Она повторяет себя в каждом жизнеописании.

Всегда и везде присутствует знание того, что под изменчивым ландшафтом скрывается прародина силы, и что под преходящими явлениями бьют родники изобилия, космической мощи. Это знание не только служит символически-сакраментальным фундаментом церквей, не только вплетает себя в тайные учения и секты, но и также представляет собой ядро всех философем, как бы не был различен их понятийный мир. По сути, они все происходят от одной и той же тайны, которая открыта каждому человеку, и которая хоть раз освящала его жизнь, понимают ли её как идею, прамонаду, вещь в себе, или как экзистенцию современности. Тот, кто хоть раз прикасался к бытию, тот переступал ту грань, в рамках которой остаются важными все эти слова, понятия, школы и конфессии. Всё же он умеет почитать то, что их породило.

Учение о Лесе столь же древнее, как сама человеческая история, и даже старше. Это учение можно обнаружить в тех почтенных документах, которые только сейчас научились частично расшифровывать. Оно составляет главную тему сказок, легенд, священных текстов и мистерий. Если мы сопоставим сказку каменного века, миф бронзового века и историю железного века, то всюду мы встретим это учение, если наши глаза открыты. Мы вновь обретём его и в нашу ураническую эпоху, которую можно назвать радиационным веком.

Человек склонен полагаться на машины или уступать им, даже тогда, когда он должен черпать силы из собственных источников. Это объясняется нехваткой фантазии. Человек должен осознавать тот предел, за которым он не может себе позволить отдавать на откуп своё собственное суверенное решение. Пока всё в порядке, есть в кране вода и ток в розетке. Но если жизнь и собственность окажутся в опасности, телефон волшебным образом призовёт пожарных и полицию. Большой риск скрыт в том, что человек слишком уверенно на эту помощь полагается, и потому оказывается беспомощным, когда она не приходит. За любой комфорт нужно расплачиваться. Положение домашнего животного влечёт за собой положение убойного скота.

Конкуренция, о чём говорит нам сам термин, подобна гонке, в которой самые ловкие получают приз. Там где она устраняется, грозит укорениться своеобразное иждивенчество за счёт государства, в то время как внешняя конкуренция, гонка государств друг с другом, сохраняется. Освободившееся от конкуренции место занимает террор. Пожалуй, существуют и другие обстоятельства, порождающие его: здесь же кроется одна из причин, по которой он сохраняется. Отныне развиваемая при конкурентной гонке скорость должна внушать страх. В одном случае стандарт зависит от высокого давления, в другом – от вакуума. В одном случае темп задаёт победитель, в другом – тот, кто бежит хуже всех. С этим же связано то, что государство во втором случае оказывается вынужденным постоянно держать часть населения в ужасающей хватке подчинения. Жизнь стала серой, и всё же она кажется сносной тому, кто видит перед собой тьму, абсолютную черноту. В этом, а вовсе не в области экономики, кроются опасности глобального планирования.

В нашем положении мы обязаны считаться с катастрофой, засыпать с мыслями о ней, чтобы ночью она не застала нас врасплох. Только благодаря этому мы получим тот запас безопасности, который дарует возможность осмысленных действий. В условиях полной безопасности мышление заигрывает с катастрофой; оно включает катастрофу в свои планы как величину маловероятную и покрываемую мелкой страховкой. В наши дни всё наоборот. Мы должны вложить в катастрофу весь наш капитал – для того, чтобы сохранить золотую середину, путь которой стал узким, как лезвие ножа. [...] Никто не волен её избежать, но всё же и в ней можно обрести свободу. Её можно считать испытанием.