Цитаты из книги Победивший дракона

Она разглядела его лицо в профиль; оно все пылало, и волосы развевались по ветру. Она смотрела вслед ему, долго. Она поняла: он убил дракона. И ее печали вдруг как не бывало. Она уже не была одинокой заблудившейся девочкой в ночи.

...ибо существует скрытая связь между ужасом и красотой, и где-то они дополняют друг друга, как ликующий смех жизни и затаившаяся близкая смерть.

Никого не проси говорить о тебе, даже с презрением. И когда придет время и увидишь, что твое имя на слуху, не воспринимай это серьезней, чем все, что исходит из людских уст. Думай: оно, имя, стало плохим, и сбрось его. Придумай другое какое-нибудь, чтобы Бог мог тебя позвать в ночи. И таи его ото всех.

Разве сейчас он такой выцветший не потому, что когда-то был ярким?

Изменившийся мир. Новая жизнь, полная новых значений и смыслов. В данный момент мне немного тяжело, потому что все слишком ново. Я новичок в моих же собственных обстоятельствах.

Не будь мой страх столь велик, я бы утешился тем, что не так уж и невозможно - все видеть по-иному и все-таки жить. Но боюсь, боюсь этого невыразимо-безымянного изменения, иного. Я ведь еще совсем не вжился в этот мир, но мне кажется, что он хороший. Что мне делать в ином?

Со стихами нужно повременить, и смысл и сладость собираются в течение всей жизни, и по возможности - долгой, и совсем уж в конце, может быть, удастся написать десять строк действительно хороших. Потому что стихи - это не чувства, как думают люди (их, чувства, в молодости предостаточно): это опыты. Ради одной строчки нужно увидеть много городов, людей и вещей, нужно узнать животных, нужно чувствовать, как птицы летят, и знать жесты маленьких цветов, когда они открываются по утрам.

Еще недолго, и собственная смерть будет такой же редкой, как собственная жизнь.

Не хочу больше писать никаких писем. Зачем мне кому-то говорить, что я изменяюсь? Если изменяюсь, я не останусь тем же, кем был, и хоть немного, но уже другой, чем до сих пор; выходит, что у меня уже нет никого, кто знал бы, а чужим людям, которые меня не знают, я писать не в состоянии.

Какой мальчик, оставивший родителей и запершийся у себя в комнате, какая девочка, на уединенной садовой дорожке вдруг услышавшая, как, хохоча, подходят подруги, не осознает за один удар сердца, что нет никаких общих переживаний и что разделять можно только разлуки и прощания.

Я люблю этот ветер, широкий, вечно преображающийся ветер, идущий впереди весны, люблю шорох этого ветра и его отдаленный жест, когда он проходит прямо сквозь все вещи, как если бы их и не было.

Люблю этот час, он другой и по-другому приходит и уходит. Нет, даже не час, я люблю этот миг - тихий-тихий. Этот миг начала, эту буквицу тишины, первую звезду, само начало.

Хотелось бы спросить; судьба, не можешь ли ты все же вспомнить, какие же, собственно, намерения у тебя были? Разве этого никаким образом нельзя было бы впоследствии достигнуть? Стыдно тебе, судьба. У тебя же все-таки, в конце концов, должны быть средства и способы.

Какие чувства? Что за мысли? Воспоминания. Но что воспоминания без будущего?

Ведь прошлое не сделаешь другим и не объявишь несостоявшимся.

-Вы такая добрая. Что вас сделало такой? -Все, - ответила она тихо, но со страстью. - Но почему вы сказали "добрая"? -Потому что... Потому что вы, собственно, должны были ожесточиться...

Вещи, которые мы переживаем, часто невозможно выразить в словах, и тот, кто все же пытается об этом рассказать, поневоле допускает ошибки...

Я забылся над книгой, над одной старой книгой, к слову, и наступил вечер, как в России наступает весна. Еще мгновение тому назад комната была светла до самых дальних углов, а теперь все вещи прикинулись, что они как бы и прежде не знали ничего другого, кроме сумерек; повсюду распустились огромные темные цветы, и, как по крылышкам стрекоз, скользило сияние вокруг их бархатистых чашечек.

Карандаш однажды может стать палкой, а если повезет, то мачтой, а печь - ну не меньше как городскими воротами.