Глава III. Мистер Райли дает совет насчет школы для Тома
Джентльмен в широком белом галстуке и жабо, который так любезно пьет грог со своим добрым другом Телливером, – это сам мистер Райли, человек с восковым цветом лица, пухлыми руками, слишком хорошо воспитанный для аукциониста и оценщика, но весьма великодушный к своим простым деревенским знакомым, которых он любезно называл «людьми старой закалки».
Разговор затих. Мистер Талливер воздержался от того, чтобы в седьмой раз повторять, как ловко Райли поставил на место Дикса и как сбил спесь с Уэйкема, разрешив вопрос о плотине. Он был уверен, что споров об уровне воды в реке и вовсе не возникло бы, если бы каждый вел себя так, как положено, и не сотвори дьявол адвокатов. Мистер Талливер во всем придерживался старых взглядов, перешедших к нему от предков. Лишь в одном-двух вопросах он доверял собственному разумению и пришел к довольно сомнительным выводам – например, что крысы, хлебный червь и адвокаты – творения того же дьявола.
Но сегодня, вне всяких сомнений, добро победило: история с водяной мельницей была запутанной, хоть и казалась на первый взгляд простой как дважды два. Однако, как бы сложна она ни была, Райли с ней справился. Мистер Талливер налил себе грога покрепче обычного и высказывался о деловых талантах друга с откровенностью, довольно опрометчивой для человека, у которого, по слухам, на счету лежит кругленькая сумма.
Конечно, разговор о плотине можно было отложить, к ней всегда можно было вернуться. Зато был другой вопрос: мистер Талливер остро нуждался в совете Райли. Именно поэтому он сделал последний глоток и задумчиво потер колено – он не любил резко менять тему. Зачем торопиться? Если гнать телегу слишком быстро, можно опрокинуться.
– Есть у меня одна мысль, – наконец промолвил мистер Талливер, понизив голос и пристально глядя на собеседника.
– А-а? – отозвался мистер Райли.
У него были тяжелые восковые веки и всегда удивленно приподнятые брови – лицо его оставалось неизменным при любых обстоятельствах. Эта внешняя невозмутимость, а также привычка брать щепотку табака перед ответом делали его слова втрое весомее для Талливера.
– Дело деликатное, – продолжал тот. – Касается моего мальчика, Тома.
Мэгги, сидевшая на низкой скамеечке у огня с большой книгой на коленях, услышала имя брата и махнула головой, откидывая густую челку, и с интересом взглянула на отца. Мало что могло отвлечь ее от чтения, но имя Тома действовало безотказно – как самый пронзительный свист. В одно мгновение она насторожилась, сверкая глазами, словно скотчтерьер, чующий недоброе.
– Видите ли, я хочу отдать его в новую школу к середине лета, – пояснил мистер Талливер. – Он освободится от занятий в академии к Благовещению, и я дам ему побездельничать три месяца, но потом хочу определить его в хорошую школу, где из него сделают ученого.
– Что ж, – сказал мистер Райли, – лучшего подарка, чем хорошее образование, вы ему не сделаете. Хотя, – добавил он с учтивым намеком, – и без помощи учителей человек может стать отличным мельником, фермером и вообще дельным малым.
– Верю, – подмигнул мистер Талливер, склонив голову набок. – Но в том-то и дело. Я не хочу, чтобы Том был мельником и фермером. Не вижу в этом проку. Ведь если я его к этому подготовлю, он начнет ждать, когда я отойду от дел, и намекать, что мне пора на покой. Нет уж, насмотрелся я на таких сыновей. Зачем же раздеваться перед тем, как лечь спать. Я дам Тому образование и устрою его в дело, чтобы он мог сам свить себе гнездо, а не выталкивать меня из моего. Пусть получит его после моей смерти – не раньше. Не хочу, чтобы меня кормили с ложечки, пока у меня еще свои зубы есть.
Видно было, что мистер Талливер затронул больную тему. Даже после этих слов он еще минуту мотал головой и ворчал: «Нет уж, нет уж», словно не в силах успокоиться. Мэгги, остро чувствующая отцовское настроение, не выдержала.
– Папа, Том никогда не будет плохо относиться к тебе! – вскричала она, вскочив со скамейки и роняя книгу. – Я знаю, что не будет!
Миссис Талливер тут же вышла проверить ужин, а сердце отца дрогнуло от нежности. Он не стал ругать дочь за книгу. Мистер Райли поднял ее и бегло просмотрел, а Талливер, смягчившись, засмеялся, потрепал Мэгги по спине и усадил на колени.
– Что, нельзя и слова плохого сказать о Томе, да? – подмигнул он дочери, а затем, понизив голос, обратился к Райли: – Она все понимает, совсем как взрослая. И читает бегло, без запинок, как будто весь текст знает наизусть. Вечно с книгой! Хотя… – тут он нахмурился, – это плохо. Женщине незачем быть такой умной – иначе выйдет боком.
Но тут гордость вновь взяла верх.
– А все же она понимает книги лучше половины взрослых!
Мэгги вспыхнула от восторга. Теперь-то мистер Райли наверняка станет уважать ее! Тот перелистывал книгу, и лицо его казалось безучастным, но вдруг он взглянул на девочку и сказал:
– Ну-ка, подойди и расскажи мне про эту книгу. Вот тут картинки – объясни, что они значат.
Мэгги, не смущаясь, подошла к нему и, встряхнув головой, ухватилась за угол страницы.
– О, я расскажу! Это страшная картинка, правда? Но я не могу оторвать от нее глаз. Эта старуха в воде – ведьма. Ее бросили в озеро, чтобы проверить: если всплывет – значит, она ведьма, а если утонет… ну, то есть умрет – значит, невиновна. Только какая ей радость быть невиновной, если она уже мертва? Разве что попадет в рай и Бог воздаст ей. А этот ужасный кузнец, который стоит, руки в боки, и смеется… Фу, какой противный! На самом деле это дьявол! – Голос Мэгги звенел от возбуждения. – Не настоящий кузнец, а дьявол в его обличье, потому что дьявол принимает вид злых людей и ходит среди нас, подстрекая на дурное. И чаще всего он выглядит как плохой человек, потому что, если бы люди видели его настоящий облик и слышали его рев, они бы убежали и он не смог бы заставить их делать то, что хочет!
Мистер Талливер изумленно слушал.
– Да что это за книга у тебя?! – наконец вырвалось у него. Он посмотрел на обложку. – «История дьявола» Даниэля Дефо, – прочел мистер Райли. – Не совсем подходящее чтение для маленькой девочки. Как она попала в вашу библиотеку, мистер Талливер?
Мэгги покраснела от обиды, а ее отец смущенно пояснил:
– Купил на распродаже у Партриджа. Все книги были в одинаковых переплетах – хороших, кстати, – и я подумал, что все они достойные. У меня еще есть «Святая жизнь и святая смерть» Джереми Тейлора – я по воскресеньям часто читаю. Да и других, в основном проповеди… но у всех одинаковые обложки, вот я и решил, что они одного поля ягоды. Видно, по одежке встречать не стоит. Мир – штука загадочная.
– Что ж, – сказал мистер Райли, покровительственно похлопав Мэгги по голове, – советую тебе отложить «Историю дьявола» и взяться за что-нибудь повеселее. Разве у тебя нет других книг?
– Есть! – оживилась Мэгги, желая реабилитироваться. – Я знаю, что эта книга невеселая, но мне нравятся картинки, и я сама придумываю к ним истории. У меня еще «Басни Эзопа», книга о кенгуру и других зверях, а еще «Путешествие Пилигрима»…
– Ах, прекрасная книга! – одобрил мистер Райли. – Лучше не найти.
– Но там тоже много про дьявола! – торжествующе воскликнула Мэгги. – Я покажу вам его изображение в настоящем виде, когда он сражается с Христианином!
Она мгновенно юркнула в угол комнаты, вскочила на стул и достала с полки потрепанный экземпляр Беньяна, который сразу раскрылся на нужной странице.
– Вот он! – Она вернулась к мистеру Райли. – Том раскрасил его для меня на прошлых каникулах – все тело черное, а глаза красные, как огонь, потому что внутри он весь из огня, и он светится изнутри…
– Ну, хватит! – резко оборвал ее мистер Талливер, которому вдруг стало неловко от рассуждений о внешности столь могущественного существа, способного создавать адвокатов. – Закрой книгу и хватит болтать чепуху. Так я и думал – от книг тебе один вред. Ступай, помоги матери.
Пристыженная Мэгги захлопнула книгу, но вместо того, чтобы отправиться на поиски матери, забилась в темный угол за отцовским креслом и принялась нянчить куклу, к которой изредка, обычно в отсутствие Тома, начинала вдруг испытывать нежность; о нарядах ее она обычно не заботилась, зато запечатлевала на ней столько горячих поцелуев, что восковые щеки куклы приобрели нездоровый сероватый оттенок.
– Ну и ну, – проворчал мистер Талливер, когда Мэгги удалилась. – Жаль, что она не мальчишка – задала бы всем адвокатам перцу! – Затем он добавил шепотом: – Настоящая загадка… Я ведь нарочно выбрал жену попроще – да, красивую, из хорошей семьи, но глупенькую – не хотел, чтобы она шибко умничала… А вышло наоборот: у меня глупый сын и умная дочь. Мир, ей-богу, вверх дном перевернулся.
Мистер Райли сдержанно улыбнулся, занюхал щепотку табака и сказал:
– Ну, мальчик у вас не глуп, верно? Когда я был здесь в прошлый раз, он мастерил удочки, и весьма толково.
– Да, глупым его не назовешь, – ответил мистер Талливер. – Сообразительный, ловкий, хваткий. Но язык у него тяжелый, читает он плохо, книг не любит, пишет с ошибками, да и чужих дичится. Не то что эта малявка – она на язык остра. Я хочу, чтобы его научили говорить и писать бойко, сделали из него расторопного парня. Хочу, чтобы мой сын не отставал от тех, кто получил образование лучше моего. Не то чтобы я не мог постоять за себя, но в нынешние времена все так запутано, что я частенько теряюсь. Все так закрутилось, что чем прямее ты сам, тем запутаннее оно тебе кажется.
Он сделал глоток бренди, медленно проглотил и печально покачал головой, чувствуя себя живым подтверждением истины: здравому смыслу нет места в этом безумном мире.
– Вы совершенно правы, Талливер, – сказал мистер Райли. – Лучше истратить сотню-другую на образование сына, чем оставить их ему в завещании. Знаете, будь у меня сын, я старался бы сделать для него то же самое, хотя – Бог свидетель, Талливер, – у меня нет ваших капиталов, и к тому же у меня дом полон дочерей.
– Знаете ли вы школу, которая как раз подошла бы для моего Тома? – спросил мистер Талливер, не обращая внимания на печальную реплику мистера Райли о своем скудном капитале.
Мистер Райли понюхал табаку, помолчал, словно испытывая терпение мистера Талливера, и наконец сказал:
– Для человека с вашими средствами, Талливер, я знаю один превосходный вариант. Я не посоветовал бы ни одному своему другу отдавать сына в обычную школу, если есть возможность выбрать что-то получше. Если вы желаете дать сыну настоящее образование и воспитание в таком месте, где он был бы скорее товарищем своему учителю, а учитель этот – первоклассный специалист… Я знаю такого человека. Я не каждому расскажу об этой возможности – не думаю, что каждому под силу ею воспользоваться, но вам-то я скажу, мистер Талливер, по секрету.
Мистер Талливер загорелся любопытством. Он испытующе сверлил взглядом лицо мистера Райли.
– Ну, я вас слушаю, – сказал он, устраиваясь в кресле с самодовольным видом человека, которого удостоили важного сообщения.
– Он выпускник Оксфордского университета, – многозначительно произнес мистер Райли и сжал губы, наблюдая за тем, какой эффект произвело на мистера Талливера это вдохновляющее обстоятельство.
– Он священник? – с сомнением переспросил мистер Талливер.
– Да, и магистр искусств. Я слышал, епископ очень высокого мнения о нем… Более того, епископ даже дал ему приход.
– Неужели? – сказал мистер Талливер, для которого все это казалось удивительным. – Но зачем ему Том?
– Как это зачем? Дело в том, что он любит учить и сам хотел бы продолжать занятия наукой, а у священника с приходскими обязанностями на это мало времени. Поэтому он не прочь взять одного-двух учеников, чтобы с пользой проводить свой досуг. Мальчики будут как в родной семье – лучше и придумать нельзя, – все время под присмотром Стеллинга.
– А добавку пудинга станут давать бедному мальчонке, как вы думаете? – вмешалась миссис Талливер, к тому времени уже занявшая свое место. – Редко кто так любит пудинг, да и растет он к тому же! Даже подумать страшно, что ему, может, не придется есть досыта.
– А сколько это будет стоить? – спросил мистер Талливер, чуявший, что услуги такого удивительного магистра будут стоить недешево.
– Ну, я знаю священника, который берет полторы сотни фунтов за младших учеников, но этот человек со Стеллингом и рядом не стоит. Один человек в Оксфорде сказал о нем: «Стеллинг, если бы хотел, мог бы достичь высших ученых степеней, но университетские почести его не прельщают – он человек спокойный, шума не любит».
– Нет, неплохо, неплохо, – сказал мистер Талливер. – Но полторы сотни – цена неслыханная. Я и не думал, что придется столько платить…
– Хорошее образование, Талливер, за такую цену – это почти даром. Стеллинг очень умерен в своих требованиях, он человек нежадный. Я не сомневаюсь, что за вашего мальчика он возьмется и за сто фунтов – за такие деньги вы другого такого священника не найдете. Хотите, я ему напишу?
Мистер Талливер задумчиво потирал колени, буравил взглядом ковер.
– А что, он холостяк? – поинтересовалась миссис Талливер, пока молчал ее муж. – А то я экономкам не доверяю. Вот у моего брата – царство ему небесное – была экономка, ну и что? Из лучшей перины она вынула половину пуха и продала. А уж сколько белья она украла – это не пересчитать! Звали ее Стот. Сердце мое не вынесет, если придется отправить Тома туда, где есть экономка, и надеюсь, вы, мистер Талливер, тоже не захотите.
– На этот счет можете быть спокойны, миссис Талливер, – сказал мистер Райли. – Стеллинг женат на славной, доброй женщине – лучшей жены и пожелать нельзя, добрее души вы не встретите: я хорошо знаю ее семью. У нее такая же светлая кожа, как у вас, и такие же светлые кудрявые волосы. Она из хорошей семьи в Медпорте, ее бы не выдали за кого попало. Да и такого жениха, как Стеллинг, не каждый день встретишь, он очень разборчив в своих знакомствах. Впрочем, я думаю, он не станет противиться, чтобы взять вашего сына. Думаю, он не откажет, если я его представлю.
– Не знаю, что он может иметь против моего мальчика, – с уязвленным материнским самолюбием сказала миссис Талливер. – Славный румяный парнишка, любо-дорого смотреть.
– Я вот о чем подумал, – сказал мистер Талливер, наконец открываясь от созерцания ковра. – Священник, может, слишком занят духовными материями, сможет ли он сделать из моего мальчика делового человека? Я всегда думал, что священников учат таким вещам, которые руками не потрогаешь, а я для Тома хочу совсем другого… Я хочу, чтобы он знал счет, и писал как по-печатному, и быстро до всего доходил, и знал, что у людей на уме и как прикрыть мысли такими словами, за которые тебя к суду не притянут – вот это особое искусство! – заключил мистер Талливер, покачивая головой. – Сказать человеку все, что о нем думаешь, и не быть за это в ответе.
– Ах, мой дорогой Талливер! – сказал мистер Райли. – Вы совершенно ошибаетесь насчет духовенства. Все лучшие учителя – из духовных, а как раз те, что не из духовных, – так это уже совсем дрянь.
– Ну, вроде Джейкобса, у которого Том сейчас учится, он как раз такой, – вставил мистер Талливер.
– Конечно, – сказал мистер Райли, – скорее всего, это люди, потерпевшие неудачу в других делах. А вот священник – это джентльмен по профессии и образованию; кроме того, он обладает знаниями, которые помогут мальчику заложить основу и подготовиться к любой карьере, чтобы начать ее с честью. Бывают, конечно, священники, которые по сути своей просто книжники, но можете быть уверены, Стеллинг к таким не относится: человек он толковый, за ним не заржавеет, уверяю вас. Только намекните ему, и этого будет достаточно. Вот вы говорите о счете: стоит вам сказать Стеллингу: «Хочу, чтобы мой сын стал отличным арифметиком», и можете все остальное смело оставить ему.
Мистер Райли сделал паузу, а мистер Талливер, несколько успокоенный насчет «тонких духовных материй», мысленно репетировал перед воображаемым мистером Стеллингом фразу: «Хочу, чтобы мой сын знал арифметику».
– Видите ли, мой дорогой Талливер, – продолжал мистер Райли, – когда имеешь дело с по-настоящему образованным человеком, вроде Стеллинга, ему не составит труда взяться за любой предмет. Когда мастер знает, как пользоваться своими инструментами, он может сделать и дверь, и окно.
– Ай, это верно, – сказал мистер Талливер, почти убедившись, что священники и впрямь лучшие из учителей.
– Так, вот что я для вас сделаю, – сказал мистер Райли. – И заметьте, я бы не стал делать этого для кого попало. Я поговорю с тестем Стеллинга или, вернувшись в Мадпорт, напишу ему пару строк, мол, вы хотите отдать своего мальчика к его зятю. Думаю, Стеллинг вам тут же напишет и сообщит свои условия.
– Но ведь нам спешить некуда, правда? – сказала миссис Талливер. – Надеюсь, мистер Талливер, ты не позволишь Тому начать учебу до дня Иоанна Крестителя. Он ведь начал ходить в академию в марте – и вот что из этого вышло.
– Ай-ай, Бесси, если будешь варить пиво из плохого солода на Михайлов день, выйдет плохое пиво, – сказал мистер Талливер, подмигнув и улыбнувшись мистеру Райли с естественной гордостью человека, у которого жена бойкая, но заметно уступает ему умом. – Но ты права, Бесси, спешить не стоит.
– Все же не стоит слишком затягивать, – спокойно заметил мистер Райли, – ведь к Стеллингу могут обратиться и другие. Я знаю, он не возьмет больше двух-трех воспитанников, если вообще возьмет. На вашем месте я бы написал ему сразу, ведь мальчика можно будет отправить не раньше дня Иоанна Крестителя, но зато вы будете уверены, что место за вами закреплено.
– Вы правы, в этом что-то есть, – сказал мистер Талливер.
– Папа, – вдруг вмешалась Мэгги, незаметно снова подкрадываясь к отцу и слушая его с приоткрытым ртом, прижимая нос своей куклы к ножке стула, – папа, Том далеко поедет? Мы сможем его навещать?
– Не знаю, милая, – ласково сказал отец. – Спроси у мистера Райли.
Мэгги быстро обошла стол и обратилась напрямую к мистеру Райли:
– Скажите, пожалуйста, сэр, это далеко?
– О, очень-очень далеко, – ответил этот джентльмен, считавший, что всерьез с детьми следует говорить, только когда они капризничают. – Чтобы туда попасть, тебе понадобятся семимильные сапоги.
– Вздор! – воскликнула Мэгги, тряхнув головой, и, надувшись, отвернулась; на глазах у нее выступили слезы. Противный этот мистер Райли… Ясно, он считает ее дурочкой и ни во что не ставит.
– Тише, Мэгги! – зашипела мать. – Как тебе не стыдно приставать с вопросами и болтать! Садись на свой стульчик и молчи. – Но вдруг в ней и самой проснулось беспокойство. – Неужели это так далеко, что я не смогу обстирывать его и чинить ему платье?
– Всего-то миль пятнадцать, – ответил мистер Райли. – Можно ездить туда и обратно за день. Или же – Стеллинг человек гостеприимный, радушный – он будет рад принять вас у себя.
– Да уж, для одного белья, пожалуй, далековато, – грустно сказала миссис Талливер.
Появление ужина как нельзя кстати прервало этот затруднительный разговор и избавило мистера Райли от необходимости искать решение или компромисс – труд, который он, впрочем, охотно бы взял на себя; ведь он был человеком весьма обходительным. К тому же, нужно признать, он действительно потрудился, чтобы порекомендовать мистера Стеллинга своему другу Талливеру, не рассчитывая на какую-либо личную выгоду, несмотря на те тонкие намеки, что могли бы ввести в заблуждение слишком проницательного наблюдателя. Ведь ничто не сбивает с толку сильнее, чем излишняя проницательность, если она пошла по ложному следу, а проницательность, убежденная, что люди всегда действуют из явных и осознанных побуждений, только зря растрачивает силы на вымышленные цели.
Корыстные замыслы и продуманные интриги ради выгоды – явления, чаще встречающиеся в пьесах, чем в реальной жизни: слишком уж большого умственного напряжения они требуют, чтобы быть массовым грехом. Нам ведь совсем не трудно испортить жизнь ближнему без всякого злого умысла: достаточно ленивого согласия или ленивого бездействия, мелких неправд, для которых мы сами не знаем причины, мелких обманов, уравновешенных мелкими расточительствами, неловкой лести и неуклюжих намеков. Все мы живем сегодняшним днем, у каждого из нас есть небольшая семейка неотложных желаний, и мы только и в силах, что урвать кусочек, дабы утолить голод этого прожорливого выводка, редко задумываясь о зерне для посева или об урожае будущего года.
Мистер Райли был человеком деловым, не чуждым собственных интересов, но даже он действовал скорее под влиянием случайных побуждений, чем дальновидных расчетов. Он не имел никакой особой договоренности с преподобным Уолтером Стеллингом, напротив, знал о нем немного – пожалуй, даже недостаточно, чтобы давать такие горячие рекомендации. Но он верил, что Стеллинг – превосходный знаток латыни, ведь так сказал Гэтсби, чей двоюродный брат преподавал в Оксфорде и чье мнение в данном вопросе для него было надежнее, чем собственное. Хотя сам мистер Райли и получил в Мадпортской Открытой школе некоторое представление об античной литературе и ему казалось, что в общих чертах он латынь понимает, разобраться в каком-нибудь латинском тексте было для него не так-то просто. Несомненно, его юношеское знакомство с «De Senectute» и четвертой книгой «Энеиды» оставило на нем неуловимый отпечаток, но классический аромат ныне уже был утерян и ощущался только в изысканном слоге и пафосе его речей на аукционах…
Кроме того, Стеллинг из Оксфорда, а оксфордцы… – погодите, или, наоборот, кембриджцы… – всегда славились хорошими математиками. Но человек с университетским образованием может преподавать что угодно, особенно такой, как Стеллинг, – тот, кто произнес речь на мадпортском политическом обеде и выступил так удачно, что все говорили о нем: «Зять Тимпсона – парень толковый».
А для мадпортца из прихода Святой Урсулы было естественно оказать услугу зятю такого человека, как Тимпсон, ведь Тимпсон был один из самых полезных и влиятельных людей прихода. Мистер Райли любил таких людей – не только из-за выгоды, которая иногда по их благоразумию переходила из менее достойных карманов в его собственный. Ему будет приятно, когда он вернется домой, сказать Тимпсону: «Я обеспечил вашему зятю хорошего ученика».
У Тимпсона тоже было много дочерей, и мистер Райли ему сочувствовал. Кроме того, он не мыслил себе воскресной службы без Луизы Тимпсон – он так привык за пятнадцать лет видеть ее лицо и светлые локоны на фоне высокой спинки дубовой скамьи; было вполне естественно, чтобы ее муж оказался учителем, достойным всяческих похвал. К тому же у мистера Райли не было никаких оснований отдать предпочтение кому-либо другому из известных ему учителей. Почему бы в таком случае не рекомендовать Стеллинга? Его друг Талливер попросил у него совета. Откажись он его дать, это внесло бы холодок в дружескую беседу. Ну а если уж высказывать свое мнение вообще – глупо не сделать этого с таким видом, будто вы полностью убеждены в том, что говорите, и имеете для этого все основания.
Так мистер Райли, не имея причин плохо отзываться о Стеллинге и искренне желая ему добра, стоило только порекомендовать, как он тут же сам проникся восхищением к человеку, о котором говорил столь лестные вещи. И, пожалуй, если бы мистер Талливер в итоге отказался отправить Тома к Стеллингу, мистер Райли посчитал бы «старого друга» упрямым и ограниченным человеком.
Если вы осудите мистера Райли за то, что он дал рекомендацию на столь шатких основаниях, вы будете к нему слишком строги. Стоит ли от аукциониста и оценщика тридцатилетней давности, который едва помнит свою школьную латынь, требовать такой щепетильности, какую не всегда проявляют и представители ученых профессий в наше «продвинутое» время?
К тому же человек, в котором есть хоть немного человеческой доброты, едва ли удержится от доброжелательного поступка; а доброжелательность, увы, не может быть всеобщей. Природа сама иногда поселяет паразита на теле животного, которому в остальном вовсе не враждебна. И что ж? Мы восхищаемся ее заботой о паразите.
Если бы мистер Райли воздержался от рекомендации, не имея твердых доказательств, то не помог бы преподобному Стеллингу получить платного ученика, а это было бы весьма прискорбно для преподобного джентльмена. Примите также в расчет, что все эти смутные соображения – о том, что следует быть в ладу с Тимпсоном, что нехорошо отказывать в совете, когда к тебе за ним обращаются, и надо что-нибудь сказать, а если уж говоришь, то говори убедительно, и что неплохо внушить другу Талливеру еще больше уважения, – приятно щекотавшие самолюбие мистера Райли и, в сочетании с пылающим камином, горячим грогом и кое-какими другими неуловимыми ингредиентами, определившие позицию, которую он занял в этом вопросе, так и остались бы в тайне.
