Глава 6. Главный зачинщик
Ночка выпала туманная, с морозной искоркой. Оплывшие за день сугробы запеклись ломкой ледяной корой, опасно хрустевшей под ногами. Кудыка вздрагивал едва ли не при каждом шаге и всё оглядывался на чёрные горбы землянок, еле различимые в общей темноте. То и дело отставал он от шустрой погорелицы, надо полагать знавшей развалины на ощупь.
Страшное это было место, проклятое. Судя по многочисленности сложенных из камня, а ныне оземленелых подстенков, Сволочь-на-Сволочи простирался на многие переклики, доходя на севере чуть ли не до самой Ярилиной Дороги. Сказывают, пало сюда с небес разгневанное солнышко и выжгло город дотла, пощадив лишь княжьи хоромы, измуравленные на месте слияния двух рек, да прижавшуюся к Вытекле слободку древорезов… В общем-то, оно и понятно: князь солнышку угоден, сам красным солнышком прозывается, а древорезы люди смирные, идольцев жертвенных режут – за что их жечь?
Преданий об этом несчастье сохранилось много, а вот из очевидцев остался, пожалуй, один только старенький воевода Полкан Удатый, если ему, конечно, посчастливилось уцелеть в недавней битве на речке Сволочи. Сами берендеи до сих пор не отваживались селиться на обширном пепелище, да и погорельцев не жаловали за то, что в развалинах живут…
Беглецы уже миновали низкий вал, служивший когда-то основой внутренней стены, когда древорез наконец спохватился.
– Э! – ошеломлённо окликнул он. – А Докука-то?
– Да на кой он тебе нужен? – не оборачиваясь, недовольно бросила погорелица.
Кудыка остановился в растерянности и беспомощно оглянулся. Договаривались-то как?
– Ну чего стал? – прошипела она. – Живей давай!
Кудыка моргал. Бросать товарища связанным было совестно… Хотя… Что ему грозит, Докуке? Сводят утром на капище да и отпустят. Волхвам-то наверняка Кудыку подавай, а не Докуку – до боярской племянницы им дела нет…
Древорез махнул озябшей рукой и поспешил вослед за девкой. И в этот миг откуда-то издалека донёсся тихий, но ясный вопль. Голос был Докукин.
– Спишь? Тебя зачем сюда поставили? Бока отлёживать?
Погорелица злорадно засмеялась.
– Тревогу поднял, лоботёс! – сообщила она, хотя и без неё всё было ясно. – А ты, чай, возвращаться за ним хотел… за дружком за своим…
Ухватила за руку и, хрустя настом, повлекла в какую-то узкую расселину, где оба и залегли. В развалинах тем временем стало шумно. Крики, брань, треск. Должно быть, всполошённые Докукой погорельцы спросонья кинулись кто куда и в который уже раз порушили землянку. Потом над общим гомоном взмыл голос главаря Пепелюги, померещились звуки далёких оплеушин. Вскоре замельтешили, рассыпались в ночи огоньки смоляных светочей – погорельцы обшаривали окрестность.
– Найдут! – охнул Кудыка.
– Не найдут, – успокоила суженая. – По гололёду-то! Снега нет – и следа нет…
– А случайно наткнутся?
Вместо ответа погорелица больно стиснула ему руку, и Кудыка испуганно умолк. Неподалёку хрустел наст, слышались голоса.
– Просыпаюсь… – возмущённо, взахлёб жаловался кому-то Докука. – Костерок еле тлеет, сторож этот твой уже седьмой сон досматривает, а их и след простыл…
– Кого «их»? – приглушённо рявкнул Пепелюга, на этот раз, судя по всему, к шуткам не расположенный. – Вас же только двое было!
Докука поперхнулся и закашлялся.
– Да это… Я задрёмывал уже… Смотрю: вроде девка ваша о чём-то с ним толкует… Ну вот я и подумал: может, это она его развязала? Пока я спал…
– Врёт – во всю губу! – не выдержав, шепнул Кудыка.
Погорелица тут же на него шикнула, и оба вновь замерли, прислушиваясь.
– Что за девка? – допытывался Пепелюга.
– Да нешто я знаю! – жалобно вскричал красавец-древорез. – Девка и девка. Чумазая…
В гулкой ночи отчётливо треснула оплеуха.
– Я те дам «чумазая»! – озлился погорелец. – За чумазых, знаешь, что бывает?
Прошитый морозными иглами ночной туман затлел розовым, и вскоре из-за окованного ледяной бронёй холмика показались трое: главарь, Докука и ещё один со смоляным огнём на палке. Главарь свирепо озирался, а разобиженный Докука озадаченно ощупывал затылок.
– Замуж за него просилась… – добавил он, как бы только что вспомнив.
– Ах во-он это кто! – Пепелюга выбранился по-чёрному, помянув и царя-батюшку, и тресветлое солнышко. – Давно она у меня на бирке зарублена… Ну попадись только… Согну в дугу да и концы накрест сведу!
– Так чего их теперь искать-то? – недовольно спросил тот, что со смоляным светочем. – Слышь, Пепелюга… Они уж наверняка в слободке давно…
– Да не могли они далеко уйти! – взвыл Докука.
– А ты почём знаешь? – недобро прищурился главарь. – Ты же спал, говоришь!
– Так а костерок-то! – быстро нашёлся тот. – Костерок-то погаснуть не успел! Значит, совсем недолго я спал…
Переругиваясь, скрылись за другим ледяным горбом, однако шаги их и голоса долго ещё отдавались в гулкой ночи.
– Светил бы мне ясный месяц, а по частым звёздам я колом бью… – донеслось совсем уже издали.
Погорелица вздохнула и с досадой потёрла замёрзший нос.
– Зря… – признала она с сожалением. – Надо было мне и его развязать… Ну что, берендей? Как тебя звать-то?
Кудыка сказал. Погорелица уставилась на него в радостном изумлении:
– Правда, что ль? Так это, выходит, от тебя жена с греками сбежала? Ну всё, берендей, пропал ты! Такого мужика я не выпущу… У тебя вон, сказывают, и дом двупрясельный, и печка кирпичная…
– Тебя-то саму как зовут? – буркнул Кудыка.
– Чернавой величают… – не без гордости ответила та.
Чернава? А ведь точно – ворожея… Слыхал про неё Кудыка, и не раз. Сам боярин её о прошлом годе в терем призывал – шишимору вывести… Что ж теперь делать-то? Не возьмёшь в жёны – воду в ложке заморозит, порчу наведёт… А возьмёшь – и того хуже. Как с такой жить прикажешь?
И принялся древорез вспоминать в смятении всё, что знал о ворожеях и ведьмах. Бить их можно только тележной осью, при каждом ударе приговаривая: «Раз!» Скажешь: «Два!» – изломает… Потом ещё врут: наотмашь их тоже бить нельзя – только от себя. Ударишь от себя – рассыплется… Да врут, наверное!
Но конечно, кабы не Чернава, нипочём бы не выбрался Кудыка из развалин мёртвого города. То ли и впрямь она умела глаза отводить, то ли просто хорошо знала здесь каждый взгорбок и каждую ямку. Был случай, когда, затаившись, они пропустили ватагу погорельцев в каких-нибудь двух переплёвах от своего укрытия. Обитатели развалин возвращались к землянкам усталые и сильно раздражённые. Докуку они вели с собой, награждая его время от времени, к превеликому Кудыкиному злорадству, тычками да затрещинами.
Когда же наконец похожие на кладбище горбатые развалины остались за долгой извилистой ложбиной, в которую обратился ныне внешний ров, небо на востоке уже опушилось розовым заревом. Там, за синеватыми Кудыкиными горами, разгоралось, готовясь взмыть над страной берендеев, светлое и тресветлое наше солнышко. Обозначилась впереди поросшая дымами слободка, блеснуло за ней зеркало никогда не замерзающей Вытеклы.
Чернава повернулась к алеющему востоку, потянулась с хрустом, повела плечами.
– Эх, умоюсь… – мечтательно пообещала она просыпающемуся солнышку и лукаво глянула через плечо. – А что, Кудыка, справишь мне шубейку на беличьих пупках?
– На пупках не осилю, а сторожковую справлю… – со вздохом отозвался тот. – Только ты, слышь, больно-то явно не ворожи теперь… У нас в слободке этого не любят…
– Хватит, – сказала она радостно. – Отворожила… Надоело мне всё, Кудыка! Грязь надоела, холод… Летом оно вроде бы и ничего, а вот зимой тут у вас стужа – прямо как в Чёрной Сумеречи…
Просияв, взметнулось в небо красно солнышко с блуждающим по ясному лику тёмным пятном, и подумалось вдруг Кудыке, что неспроста все неудачи в последнее время выпадают именно на нечётные дни. С того самого утра после неслыханно долгой ночи жизнь у берендеев пошла кувырком…
Оба ещё раз поглядели на ласковое, пусть даже и меченное пятном, светило и двинулись в сторону слободки.
– Так что у вас там всё-таки стряслось в Чёрной Сумеречи? – не устоял любопытный Кудыка. – Одни толкуют: отвернулось-де от вас солнышко, другие: погорело, мол… Кому верить-то?
– Погорело… – нехотя ответила Чернава.
– Ну а как погорело-то? Расскажи!
– Да что рассказывать… Кабы я тогда чуть постарше была… Помню только: пожары кругом – дома горят, леса… А потом – стужа. Всё как есть морозом сковало…
– А другие, постарше которые? Рассказывали, чай?
Поднимающееся солнышко съело ночной туман, прояснило дали. Слободка впереди, казалось, была искусно вырезана из мягкого дерева тончайшим лезвием.
– Развалилось, говорят, прямо в небе…
– Солнышко?! – не поверил Кудыка.
– Ну да… Небо сразу чёрное стало, как ночью. А на землю огненный дождь упал… Весь день головешки горящие сыпались. И ещё железки какие-то раскалённые…
– Да ну? – только и смог оторопело вымолвить древорез, пытаясь представить жуткое это зрелище. – А потом?
– Какое уж там потом? – бросила с досадой Чернава. – Что не сгорело, то вымерзло. Непруху-реку до дна сковало. Света нет, черно, как в дубине… Ну и побежали все кто куда. Кто к вам, кто к грекам, а кто и вовсе на север…
– Неужто и там люди живут?
– Да говорят…
Некоторое время Кудыка шёл молча, что-то озабоченно прикидывая.
– Так… – решил он наконец, посопев. – Ты об этом тоже никому в слободке не рассказывай. Даже деду моему. Побить могут…
– Да я и не собираюсь…
Выбрались на слегка припорошённую золой дорогу, по которой прежде что ни день тянулись с Теплынь-озера обозы сволочан.
– Погоди-ка, – сказал вдруг древорез, останавливаясь. – Куда ж это мы идём? Мне на княжий двор надо, к Столпосвяту, а мы – в слободку…
Чернава изумлённо оглядела Кудыку и расхохоталась:
– Прямо так к князю и явишься? Ты на себя посмотри! Вылитый погорелец!
Древорез крякнул, нахмурился, поскрёб бородёнку. А ведь верно говорит девка, переодеться надобно… Эх, кабы чуть пораньше, проскочили бы в темноте, никем не зримые. А теперь… Если уж главарь погорельцев прослышал, что волхвы ищут какого-то Кудыку, то в слободке тем более должны об этом знать… Может, как-нибудь по задам пробраться, околодворком?
– А зачем тебе к князю-то? – заподозрив неладное, спросила Чернава.
– Велено… – уклончиво ответил Кудыка.
Справа на обочине виднелась ничем не огороженная низкая избёнка с кривым сугробом вместо крыши. Ни дыма из оконца, ни тропки от окованного льдом порожка. Похоже, загостился где-то хозяин, загулял. То по теремам по боярским, то по ратному делу, а сейчас, надо полагать, вели синеглазого Ярилиной Дорогой прямиком к капищу.
– Да, – молвила Чернава, глядя на убогое это жилище. – Хороша бы я была, кабы на такое сокровище прельстилась. Сложил домок – не надобен и замок…
Что верно, то верно: отродясь ленивый красавец Докука замка на дверь не вешал. Во-первых, не было у него замка, а во-вторых, зачем? Так, привалит дверь камушком, чтоб ветром не мотало, а сам – шапку набекрень и поминай как звали…
«Или не донесут? – тревожно мыслил тем временем Кудыка. – Да нет, не должны… На волхвов все ныне сердиты, бить вон даже собирались…»
– Вроде лежит кто-то… – вывел его из раздумья голос Чернавы.
И точно, неподалёку от Докукиной хибарки горбом вверх лежал без движения некто в лохматом нагольном полушубке. Подошли, склонились. Кудыка взял мёрзлое тело за плечо, отодрал от наста, перевернул на спину. Глазам обоих явилось синевато-жёлтое, опушённое инеем рыло Шумка.
– Вот зверь народ! – горестно подивился Кудыка. – Забили всё-таки!
При этих словах опухшее левое веко лежащего дрогнуло и вздёрнулось через силу.
– Правду… не забьёшь… – еле слышно выговорил Шумок в беспамятстве. – Берендей… берендею… волхв…
Кудыка облегчённо выпрямился и потёр иззябшие руки.
– Жив… – бодро известил он. – Ну, стало быть, и ладно…
– А замёрзнет? – усомнилась Чернава.
– Поднимется. Не впервой ему… Да и солнышко вон уже пригревает…
Припорошённая золой дорога и впрямь начала уже раскисать, того и гляди капель проклюнется, поэтому дальше двинулись по хрупкой слезливой обочине. Шли, правда, недолго.
– Берендеи! – раздался вдруг плаксивый изумлённый вопль. – Вы только гляньте! Вконец чумазые распоясались! Средь бела дня по слободке шастают!
Захлюпал снежок, заскрипели калитки, и вскоре на улочку высыпало человек семь – все с колами. Впереди, засучивая рукава шубейки, косолапо выступал насупленный косматый Плоскыня. Грозен. Брови – что медведь лежат.
– Да вы что? – попятившись, заорал струхнувший Кудыка. – Плоскыня, лихоманка те в бок! Бельма, что ли, отсидел – своих не узнаёшь?
Слобожане инда в коленках просели от неожиданности. Всмотрелись, разинув рты.
– Глякося! Никак Кудыка?
– Он…
– Точно он…
– Держи Кудыку! – отчаянно крикнул кто-то, и слобожане кинулись на пришельцев.
Чернава в отличие от привычного к спокойной жизни древореза подхватилась первой. Должно быть, не раз и не два доводилось ей уносить ноги от размахивающей дрекольем толпы. Погорелица дёрнула суженого за пролокотнувшийся рукав с такой силой, что чуть клок не вырвала. Разбрызгивая синевато-серую, перемешанную с подтаявшим снегом слякоть, пробежали они мимо Докукиной избёнки, мимо привскочившего Шумка, а по пятам катились топот, плеск, улюлюканье, крики.
– Сто-ой!
– Держи, лови!
Шлёпнулся с перелётом, закрутился на скользкой обочине вдогонку брошенный кол…
Ножки, ножки! Уносите головушку! Кудыка так и не уразумел, улепётывая, с чего это вдруг обиделись на него слобожане. Не за часы же, в самом-то деле! В одном он был твёрдо уверен: поймают – будет плохо.
Взбодрённые страхом и вдобавок не отягощённые ни добрыми шубейками, ни дрекольем, Кудыка с Чернавой довольно быстро оторвались от погони. Топот за спиной стал пожиже, хотя криков хватало по-прежнему. Достигнув опушки, догадались оглянуться и увидели, что, разевая рот и размахивая руками, их преследует один Шумок. Без кола.
Остановились, резко выдохнули и двинулись навстречу. Шумок разом опомнился и тоже остановился. Кудыка с Чернавой зашли на него с двух сторон.
– Это… – сказал Шумок, заслоняясь на всякий случай. – Смотрю – бегут… Ну и я тоже…
Ни бить, ни орать на него сил уже не было.
– У вас там что? – задыхаясь, выговорил Кудыка. – Чердаки у всех попродырявились? На своих бросаетесь…
У Шумка забегали глаза. Шмыгнул носом, утёрся косматой рукавицей, потоптался, беспомощно разводя руками.
– Да тут вишь какие дела-то… – смущённо выдавил он. – Указ-то, стало быть, всё-таки царь писал, а не Всеволок…
Кудыка аж обмяк, услышав:
– Да ну? А что же князюшка сказывал… Столпосвят-то…
– Ну вот ошибся, значит… – со вздохом отвечал Шумок. – Как только рати поразбежались, он, вишь, и повинную принёс царю-батюшке, и с братом своим со Всеволоком замирился… Грех, говорит, попутал, смутьяны всякие с толку сбили… Ну там, понятно, пир на радостях устроили… у боярина у нашего в тереме. И сейчас ещё, наверно, гуляют…
– А! Так, значит, простил царь князюшку? – обрадовался древорез.
– Да простил… – снова пряча глаза, нехотя отозвался Шумок. – А зачинщиков выдать велел…
– Это кого же? – холодея, спросил Кудыка.
– Кого-кого… Тебя! Кто первый на сволочан напал, когда они золу везли? Так-то вот…
Тихонько охнула Чернава. Кудыка стоял столбом – прямо хоть бери его на плечо да неси.
– Деда-то хоть не тронули? – выпершил он наконец.
– Да что дед? – взмахнув рукавицами, неистово вскричал Шумок. – Дед от тебя тут же и отрёкся!
– Врёшь! – не поверил Кудыка.
– Да чтоб мне до утра красна солнышка не видать! Не внук он мне, говорит, больше… Смуту, говорит, затеял, обоз разбил да ещё и часы изладил! Эх! Не послушали меня тогда! Волхвов! Волхвов надо было сначала бить, а потом уже сволочан!
Голос его вдруг уехал куда-то далеко-далеко, и накрыло Кудыку затмение. Вновь пришёл на память тугомордый отрок в шубейке под малиновым сукном – сунул грубо вытесанный оберег, сказал гнусаво: «А ежели кто обидит, дай только знать…» Тут же, видать, сообразил, что супротив рожна не попрёшь, запнулся – и сгинул вместе со всеми своими дутыми из золота побрякушками…
Потом возник старый Пихто Твердятич, выпучил глаза и, подняв палец, изрёк назидательно: «От гнева властей – первое дело тирлич да жабья костка…»
И наконец, выпрыгнула придурковато-хитренькая мыслишка, что, в общем-то, дед поступил по-хозяйски. Не отрекись он от внука-смутьяна, – пожалуй, и двор бы пограбили, и дом разнесли…
Кудыка очнулся. Шумка уже нигде видно не было. Верно, счёл за лучшее убраться подобру-поздорову, пока не вспомнили о нём. Чернава сидела на пеньке, опустив голову, плечи её под ветхим тряпьём вздрагивали. Кудыка сначала подумал: плачет. Оказалось, нет. Не плакала погорелица, а смеялась, правда невесело.
– Ах, дура! Ах, дура! – приговаривала она, качая рваной по шву шапчонкой-столбунцом. – Ведь знала же, знала… Чего ни коснусь – всё вдребезги…
«Осью бы тебя тележной…» – хмуро подумал Кудыка и даже огляделся, не валяется ли где какая-нибудь поломанная… Понятное дело, что не валялась. Оси-то ведь они – тоже из дерева…
– Вот тебе и шубка на беличьих пупках! – продолжала горестно зубоскалить Чернава. – Умыла, называется, бело личико… Куда ж нам теперь податься-то, а, берендей? В слободку – хода нет, к погорельцам – тоже… Пепелюга – он знаешь какой злопамятный?
Тем временем с той самой стороны, откуда им пришлось недавно уносить ноги, показался порожний обоз, снова направляющийся к Теплынь-озеру. Тощие вислобрюхие лошадёнки были те же, что и в прошлый раз, а вот упряжь и санки – новенькие, с топорика да с иголочки. Полозья шипели по чёрно-синей грязи, как гадюки.
Кудыка с Чернавой переглянулись и решили не убегать пока. Лес рядом, в случае чего – шмыг в кусты и «ау»…
– Эй, чумазые? – поравнявшись, бодро окликнул их первый возчик с заплывшим левым глазом. – Что пригорюнились?
Кудыка нахохлился и не ответил.
– Сердит дядя! – заметил сволочанин, оглянувшись на товарищей. – Отмолчался, словно обругал… Погодь! – Он остановил лошадку, пригляделся к Кудыке попристальней и вдруг расплылся в улыбке, отчего и правый его глаз стал подобен левому. – Братие! Да это ж тот древорез, что на нас с колом тогда набежал! Ну точно, он…
Уличённый Кудыка попятился, но сволочане были на этот раз настроены благодушно: похохатывая, разглядывали чумазого супротивника и, судя по всему, зла на него не держали.
– А помнишь, как я тя по затылине-то полыхнул! – спросил, осклабясь, другой возчик – головастый жердяй, в плечах лба поуже. – Шишка-то, чай, не сошла ещё?
Кудыка невольно огладил затылок. Шишка была на месте.
– Слышь, теплынец! Да ты никак с ярмарки? – догадался, к общему восторгу, тот, что с заплывшим глазом. – То-то я смотрю, наряд у тебя…
– Да нет, это он свататься ездил, – перебил третий, указывая кнутовищем на Чернаву. – Искал, котора личиком побелее…
Все так и грохнули. Кудыка с Чернавой взглядывали на балагуров исподлобья и веселью их не перечили.
– Э! – вскричал жердяй, и возчики жаждуще повернулись к нему в ожидании новой шутки. Однако головастый сволочанин смотрел теперь на Кудыку с суровым сочувствием. – Так это что ж выходит? Это выходит, князь-то ваш на тебя всё свалил?
– На меня, катись он под гору… – вздохнул Кудыка.
Сволочане крякнули, покачали головой.
– Ну и куда теперь бежать мыслишь?
Кудыка честно развёл руками:
– Да не думал ещё…
– А девка с тобой?
– Со мной…
Возчики собрались в кружок и озабоченно посовещались о чём-то, хмуро оглядываясь на Кудыку с Чернавой.
– Слышь, теплынцы, – обратился к ним наконец возчик с подбитым глазом, судя по всему старшой. – А с нами к Теплынь-озеру прогуляться не желаете? Саней-то у нас семь, а людишек всего пятеро… Ваши слобожане тогда двоих наших так отделали, что их у боярина на дворе пришлось оставить.
– А что ж в слободке никого не наняли? – подозрительно спросила Чернава.
– Да неймётся никто. Боятся теперь с нами идти… А вам-то, я так понимаю, податься некуда. Ну так как? По рукам, что ли? Заплатить, понятно, не заплатим, а вот одёжку дадим и хлебушком поделимся.
При этих словах в брюхе у Кудыки забурчало, а по горлу Чернавы прокатился кадычок. Глядючи на них, старшой только ухмыльнулся да махнул рукой:
– Вижу, согласны…