Малинур. Часть 3

Глава 4

328-327 год до Р.Х.

Вопреки первоначальным намерениям Александра зимовать армии всё же пришлось в Наутаке, что близ Мароканда. К концу осени благословенная и воспетая Авестой земля Согдианы обезлюдила настолько, что назвать это покорением было сложно. Геноцид аборигенов – более подходящий термин для итога двух лет почти тотального истребления людей по признаку веры или причастности к восставшим племенам. Когда царь осознал масштаб катастрофического опустошения провинции, ему наконец-то стало понятно, что просто оставить здесь гарнизон и уйти, означит неминуемую потерю контроля над территорией: благодатной землёй обязательно соблазнятся северные племена скифов (они же саки), их соседи по степи – массагеты, да и вообще, невесть кто ещё. Необходимо срочно заселить разорённые провинции, для чего он поручил Гефесстиону лично заняться переселением на север части лояльных бактрийцев и людей из соседних областей. Кроме того, как нельзя кстати пришёлся визит ко двору Александра правителя последней непокорённой персидской сатрапии – Хорезма, которую от Согдианы отделяли южные пустыни тех самых массагетов и скифов. Хитрец, почуяв, что могучая армия навряд ли двинется через владения кочевников захватывать его вотчину, решил всё же наведаться и признать власть Александра, планируя таким образом разобраться руками македонцев со своими давними региональными конкурентами. Якобы в знак покорности, он предложил содействие в завоевании ближайших соседей Хорезма, а затем еще колхов и племен, живущих у Геллеспонта, Пропонтида и Понта. Бредящему мировым господством царю идея в принципе понравилась, и на военном совете, он огласил её как следующий, после захвата Индии, этап эллинской экспансии. А пока он истребовал у хорезмского правителя прислать в Согдиану на постоянное жительство крестьянский и мастеровой люд, в количестве, достаточном для заселения не менее двух городов.  Именно на этом зимнем совещании, Александр наконец-то сформулировал и обсудил со своими военачальниками стратегические планы: ближайшая задача – разгром двух последних очагов согдийского сопротивления в южных крепостях Узундара (Согдийская скала) и Партаксены (Скала Хориена); дальнейшая задача – захват Индии, ну и как направление последующих усилий – бросок к Герканскому и Понтийскому морям для овладения территориями южнее и севернее Кавказа. В ходе обсуждения плана окончательно стало ясно, что выросшая из небольшой Македонии, империя раздулась почти до края земли и уже перестала быть собственно македонской, а сделалась личной империей Александра. Империей, которая нужна ему для проведения невиданного до сели социально-политического эксперимента: создание наднациональной сверхдержавы без этнических и религиозных границ, и полностью синкретичным народом, лишённым «предрассудков» своей исторической памяти, культуры и веры. Впрочем, политическую часть замыслов Царь Азии огласил узкому кругу соратников, раскрыв им, пожалуй, и главный нюанс: размывание этнорелигиозной самоидентификации должно касаться всех покорённых народностей, с постепенным внедрением единой религии, идеологии и культуры, в основе которых, будут идеалы эллинского мировоззрения.

– Десятки племён и народов так и останутся разобщёнными своими эгоистичными интересами, которые будут рвать империю на части до тех пор, пока мы не внедрим в их сердца единые образы богов, одинаковое представление о праведных обычаях и культуре. Мы не будем называть эти идеи эллинскими, но по сути, они будут ими! – резюмировал Александр свою речь, весь, трясясь от возбуждения и попеременно глядя в глаза присутствующим. – А для начала нам следует принять варварские традиции, чтобы потом, мягко и незаметно подменить их нашими – эллинскими. Мы, и только мы вправе нести свет истины!

Он ждал реакции, однако все молчали. Молчал и Птолемей…

Дело в том, что после гибели Клита Чёрного Александр впал в затяжную депрессию. Близкие друзья успокаивали царя, но их разумные доводы влияли слабо, а действенными оказались усилия опять же тех самых придворных гадателей-лизоблюдов, убедивших властителя в абсолютной правильности его импульсивного поступка. Эксплуатируя и так воспалённое донельзя тщеславие Царя Азии, они внушали ему веру в свою богоизбранность и непогрешимость, тем самым всё больше затмевая сознание от объективного восприятия реальности. Как результат, все те, кто смел говорить с Александром не в угоду его самолюбию, а руководствуясь фактами, оказались на вторых ролях. А такие, как Птолемей, прямо высказывавшие в личном общении мысли, которые публично огласил погибший Клит Чёрный, и вовсе стали вызывать у него подсознательное недоверие.

Вплоть до весны, когда амбициозные планы уже были явлены соратникам и единогласно поддержаны общим молчанием, царь пребывал в вакууме здравого смысла. Но в первые дни месяца фраваши, произошло событие, вырвавшее правителя из сладкого рабства льстивых увещеваний и вернувшее его хоть на время в реальность. А она, естественно, оказалась несколько иной, нежели представляется ослеплённому гордыней и честолюбием: обстоятельствам без разницы, что ты о себе возомнил, и падающий камень не отвернёт в сторону оттого, что ты считаешь себя бессмертным – случился очередной заговор, и на этот раз, действительно опасный. Он-то и восстановил доверие Александра к Птолемею, так как буквально в последний момент, именно стратег прознал о намерении нескольких царских пажей отравить его.

Вечером, после того как Птолемей доложил царю о предателях и первые же допросы подтвердили его слова, он, находясь в своей палатке, вдруг вспомнил о кинжале Мельхиора. Нет, акинак ничем о себе не напомнил. Мысль сама собой появилась в его голове, когда стратег размышлял о последствиях, реализуй заговорщики свои планы. Достав акинак, Птолемей поднёс его клинок к давно зажившей ладони и прислушался к ощущениям. Шрам на месте раны никак не откликнулся.

– Может, сила твоя иссякла… или на самом деле, лишь самовнушение было её источником? – тихо произнёс он, наблюдая, как кинжал что-то отвечает переливами тусклого блеска на кромке лезвия. – Ведь ты вроде ждёшь от меня действий по защите Авесты, а я сегодня спас её главного врага. Или он уже не угрожает писанию? А если угрожает, тогда почему ты позволил мне сберечь жизнь Александру?

Пламя масляной лампы разгорелось, клинок заблестел целиком и отчеканенный фаравахар засиял в сумраке словно звезда.

– И почему ты убил Дария, царя единобожьих персов и ревностного бехдина? Да, со слов Валтасара и многих других, шахиншах и его народ отошли от истинной веры, но тогда, чем тебе оказался неугоден Патрон? Он же свято верил в твоего бога, и вера его была истинной?

Пламя качнулось – кинжал отреагировал мелкими искрами на кончике лезвия, и только сейчас Птолемей удивлённо обратил внимание, что каждый его последующий вопрос, по сути, отвечает на предыдущий. При этом и вопросы, и ответы, возникают в его голове сами собой, а он лишь наблюдает за этим процессом и обрекает их в вербальную форму.

– Хм. Неужто, твоя воля была в убийстве заблудшего Дария, а Патрон её так и не распознал, и за него расправу совершил Барсанет? Ведь поэтому ты его оставил живым? Верно?

Лезвие заиграло жёлто-оранжевыми бликами от всполохнувшегося пламени лампы.

– Интересно, почему тогда ты не остановил меня сегодня и позволил спастись Александру? – Птолемей глубоко вздохнул. – Не… твоя сила не иссякла. Ты просто спокоен. Знаешь что-то.

Пламя опять стало ровным, клинок потускнел, словно заснул, стратег решил последовать его примеру и через несколько минут уже безмятежно храпел.

***

В канун весеннего праздника Навруз армия подошла к крепости Узундара. Расположенное на высоте шести стадий укрепление с двух сторон ограничивалось глубокими ущельями, а с третьей, защищалось скалой, возвышающейся над цитаделью остроконечным пиком. С точки зрения фортификации, сооружение поистине было уникальным и выглядело непреступным. Находясь на границе Бактрии и Согдианы, оно позволяло иметь огромный смешанный гарнизон и держать осаду неопределённо долго. В крепости располагался обширный участок плодородной земли, где выращивался ячмень и овощи, а также озеро, которое питалось талыми и дождевыми водами.

Почти сразу Александр предложил осаждённым сдаться, однако Аримаз, принявший на себя роль лидера сопротивления и возглавляющий гарнизон, наотрез отказался.

– Если тебе не жаль времени, – читал вслух Александр ответ на свой ультиматум, – то можешь остаться здесь на два года. Быть может, тогда, оскудеют наши припасы. Ну или попробуй договориться с горными духами па́ри, которые доставят на своих крыльях солдат прям наверх.

Царь отложил свиток и задрал голову, наблюдая, как несколько орлов кружат в голубой вышине над скалой. Железный шлем с султанами из перьев чуть сполз назад и оголил лоб, сморщенный от напряжённых размышлений. Не отрывая взгляда от парящих птиц, он расстегнул латный ошейник из металлических пластин, скинул окантованный золотом пурпурный плащ и двойной льняной доспех с наплечниками и пластронами. Затем снял шлем. Оставшись в короткой тунике и высоких шнурованных сандалах, Александр, не произнеся ни слова, направился вверх от подножья скалы.

– Идём Птолемей, посмотрим, где живут крылатые па́ри, – не оборачиваясь позвал он, – два года ждать мы точно не сможем, придётся договариваться с духами.

Стратег улыбнулся столь знакомой, но уже немного забытой манере царя иронизировать в моменты решения трудных задач. Он последовал его примеру и сложил на землю амуницию, оставив только пояс с акинаком. Вместе с десятком солдат они поднялись по скале примерно на четверть её высоты. Ползти дальше не позволила крутизна склона. Тяжело дыша, Александр прислонился к гранитной стене и подозвал к себе воинов.

– Я вас взял с собой не просто так. Вы все были пастухами и хорошо знаете горы. Поэтому спрашиваю. Возможно ли по этой стороне скалы, взобраться на её вершину, и что вам для этого необходимо?

Солдаты задрали головы, перешёптываясь и скептически цокая языками.

– Смелее! Оплата будет щедрой, но только тем, кто сам достигнет участков, нависающих над крепостными стенами, ну или оседлает па́ри для этого, – царь с улыбкой посмотрел на Птолемея. – Скажи, дружище, ты прошёл в горах Па-и-мирха сотни стадий, хоть раз, встречал там этих мифических женщин с крыльями?

Стратег в ответ улыбнулся тоже:

– Когда ночуешь под звёздным небом вблизи у самого Митры, они слетаются с заснеженных пиков, и ты слышишь шелест их крыльев. Но открывать глаза нельзя. Иначе они поработят тебя своей красотой, и тогда исход печален: смерть или безумие. Поэтому все те, кто их видел – мертвы или почти мертвы.

– Ну вот, вы слышали. Вариант с па́ри отпадает, – засмеялся царь. – Говори ты, – он ткнул в самого рослого из воинов. – И да, я не сказал, что сделать это нужно будет незаметно. Чтобы застать противника врасплох.

Воин растерянно почесал затылок, прежде чем решился отвечать:

– Для тех, кто обладает необходимой сноровкой, задача по силам. Нужны опытные скалолазы, которые прокинут верёвки, а по ним уже смогут взобраться и остальные. Вопрос в другом. Как с той скалы спуститься в крепость? Там тоже отвесный склон и лучники всех просто перебьют прям на верёвках. Да и вершина такова, что больше сотни человек на ней не разместить.

– Не бойся, всех лучников мы оттянем к ущелью. Да и вы понесёте с собой тысячи стрел, чтобы сверху засыпать ими врага, – ответил правитель.

Птолемей смотрел на царя, не понимая: он принял уже решение, или пока это только попытка его найти? Александр заметил тревогу в глазах стратега и подошёл к нему:

– И ты не бойся, – тихо произнёс он, – обещаю, что вечером, на военном совете мы всё обсудим.

– Тогда позволь мне сразу выразить сомненья. Ведь ты не думаешь, что горстка смельчаков способна обеспечить успех штурма? Там почти десять тысяч солдат.

– Конечно, нет. Но Аримаз же не будет знать, что их горстка?

Стратег скептически сморщился, задрав голову и оценивая вероятность просто взобраться по отвесной стене на вершину. Ему очень хотелось разглядеть среди нескольких парящих в вышине орлов, того самого – своего. Однако мистического помощника в принятии решений он не увидел. Лишь солнце внезапно вышло из-за горы, ударив по глазам как плёткой.

– Твои идеи, как всегда, безумны, но потому и успешны из-за своей непредсказуемости для врага, – ослеплённый Птолемей зажмурился, прикрыв ладонью лицо. – Взобраться наверх можно, – чуть восстановив зрение, он повернулся к Александру. – Двигаясь вдоль реки Пяндж на юг от Шугнана до Вайхунской долины, мой отряд несколько дней шёл по тропе, большей частью представляющей из себя жерди, вбитые в каменные стены. Здесь имеет смысл поступить также, по крайней мере, они позволят одновременно подниматься наверх множеству солдат. Верёвки – это хорошо, но иметь под ногами опору, хотя бы там, где позволит камень, очень важно: в таких местах возможно передохнуть и главное, сосредоточить груз. Ведь тащить на себе амуницию, воду и провиант, поднимаясь по верёвкам… вряд ли кто-то, добравшись, будет способен после вести бой. Верно, Элия? – стратег взглянул на своего помощника.

Царь тоже перевёл взгляд на солдата. Тот подошёл и испуганно уставился на правителя, не зная, имеет ли он право высказываться в его присутствии.

– Говори, Элия, – велел Александр.

– Я… да… верно. Мы шли по той тропе, словно по воздуху. Под ногами бушевала река, а сверху было лишь синее небо. Страшно безумно, и мне до сих пор не верится, что мы преодолели таким образом десятки стадий, в принципе, иначе не проходимых для человека.

Царь нахмурился, пытаясь представить описываемую конструкцию. Элия взялся за рукоять ксифоса, и тут же суровый взгляд Птолемея остановил его. Солдат отошёл дальше на десять шагов и достав меч, воткнул его в каменную щель на высоте колена. Затем выхватил у стоявшего рядом гипасписта его сарису и засунул копьё под камень, лежащий на уровне живота. Используя меч как первая ступень, он опёрся на него левой ногой, а правую поставил на копьё:

– Примерно так мы шли, только в основном прямо, – произнёс Элия, возвышаясь над всеми почти на полкорпуса.

Царь заулыбался:

– Ты умеешь подбирать себе толковых помощников, Птолемей. Твой совет очень дельный, а Элию сегодня же направь к Диаду. Ему со своими инженерами я поручу руководить строительством дороги.

Закончив рекогносцировку, отряд направился вниз. К подножью спустились перед гребнем, что находился в пяти стадиях от места начала подъёма. Устроили привал. Половина солдат встала в охранение, а остальные разместились вокруг нехитро накрытого стола, представляющего из себя расстеленные на земле плащи. Царь сел вместе с солдатами, чем вызвал некоторый ступор, сменившийся вскоре их восхищением и трепетом. Птолемей внутри ликовал, наблюдая прежнего Александра – македонского царя, любимца богов, эллинского народа и всей армии. Но почти сразу он заметил тревожный взгляд Элии, сидевшего напротив. Продром глядел на стратега, явно желая что-то сказать, но не осмеливаясь это делать в присутствии царя.

– Элия, – улыбнулся Александр, заметив испуганный взгляд помощника своего стратега, – не переживай, тебе не придётся вновь испытать удовольствия от передвижения по небесной дороге. Судя по рассказу, второй раз, тебя уже не заставить свершить подобный подвиг.

Солдаты дружно засмеялись, тоже не зная, как вести себя в такой обстановке.

– Ты опять что-то чуешь? – серьёзно обратился к продрому Птолемей.

Царь недоумённо посмотрел сначала на друга, затем на его помощника.

– Я ощущаю запах свежего конского навоза… тянет из-за гребня. А наши гетайры и обоз находятся в противоположной стороне.

Повисла напряжённая пауза, которую прервал стратег:

– Элия, ты старший. Вы трое с ним. Быстро поднимитесь на гребень и осмотритесь, что там? Остальные, к бою! – он повернулся к царю. – У Элии собачий нюх, его нос ещё ни разу не подводил.

– И что, – удивлялся Александр, когда спустя некоторое время он уже лично наблюдал с вершины гребня табун в сотню голов, который пасся в лощине, сокрытой со всех сторон горами и зарослями ракитника, – ты можешь учуять любые слабые запахи?

– У него прозвище Собака, – ответил за Элию Птолемей, – если бы не его нос, мне бы не узнать о подготовке пажами заговора. Он находился рядом со мной у царской палатки, когда я ожидал приёма, и Калисфен принёс для тебя кувшин с водой. Элию смутил аромат, её источаемый. Я ничего не почувствовал, но в шутку что-то сказал пажу. Тот необъяснимо занервничал, и хватило двух вопросов, чтобы он признался в яде, растворённом в питие.

Царь пристально посмотрел на солдата и качнув головой, произнёс:

– Элия, да ты полезнее десятков прорицателей, вещающих мне о грядущем… я подумаю, как тебя отблагодарить.

Лошади оказались без охраны. Вероятно, они использовались крепостным гарнизоном, но при подходе македонской армии их спрятали в лощине, так как вести животных в цитадель по единственно проходимой тропе было нецелесообразно, или сделать это, попросту не успели. Суеверный Александр счёл находку за добрый знак и велел дождаться подмоги, дабы не позволить коням разбежаться. Однако табун уже почуял чужаков, и доминантный жеребец громогласно заржал, выйдя вперёд. Лошади неспешно двинулись в сторону от людей. Солдаты остановились. Отойдя на полстадии, табун успокоился, и головы животных вновь склонились, продолжая щипать только-только появившеюся зелёную траву и косясь на незнакомцев. Лишь высокорослый жеребец, явно неместной породы, оставался на месте. Он подозрительно разглядывал пришлых людей, шевеля ушами и шумно втягивая воздух. Спустя некоторое время, конь резко фыркнул и необычно решительно направился прямиком к Птолемею. Тот сделал несколько шагов навстречу, и конь перешёл на мелкую рысь. Воины напряглись: очень редко, защищая свой табун, жеребец может проявлять агрессию к людям, вплоть до открытого нападения.

Стратег замер. Несколько солдат вместе с Александром бросились наперерез животному, но не успели: конь уже был в десяти шагах от военачальника, когда внезапно вновь перешёл на шаг и, покачивая головой, вплотную подошёл к мужчине. Царь подбежал первым, наблюдая, как лошадь уткнулась в грудь Птолемею, а тот, прижавшись к огромной голове, треплет её за уши.

– Тор, бродяга, ты как сюда попал? – весь в конских слюнях лепетал взволнованно Птолемей, а жеребец фыркал в ответ и нетерпеливо стучал копытом о землю.

Александр недоумённо рассматривал боевого коня, которого он лично подарил своему сподвижнику ещё накануне взятия Персеполя, и на котором стратег прошлой весной убыл в горный поход. Подоспел Элия, чьи выпученные от удивления глаза, свидетельствовали о том же.

– Я ничего не понимаю, – расплываясь в улыбке, Птолемей посмотрел на помощника. – Элия, мы же прошлым летом, достигнув места слияния Гунда с Пянджем, оставили там всех лошадей. Ты помнишь? Это же почти двадцать дней пути отсюда! Через горы… как он смог здесь оказаться?

Солдат погладил лошадь по скуле, затем провёл ладонью вдоль спины и, присев, внимательно пригляделся к её животу. Пощупал места с потёртостями от подпруг. Зачем-то понюхал пальцы. Выпрямился. Молча устремил взгляд на остальной табун. Замер, высматривая кого-то.

– Мне кажется, там есть ещё один конь не местной породы. Видите, его круп возвышается над всеми? – ткнул он пальцем вперёд. – А Тор, явно ходил под седлом. Причём владелец берёг лошадь. Шерсть вытерта, но шкура хоть и с мозолями, но без раневых потёртостей. Я думаю, кто-то пригнал их сюда. Самим лошадям такой путь не пройти – сожрут волки, или переломают ноги на каменных кручах. Кроме того, он здесь уже давно, коль сумел завладеть всем табуном. Жеребцы местной породы очень агрессивны, просто так чужаку своих кобыл не отдадут. Вон на шее и груди уже давно зажившие раны от укусов, это результаты схваток за лидерство.

Царь похлопал животное по шее, сгрёб в кулак пучок гривы, растёр его в пальцах:

– Да, конь чёсан, волос гладок, недавно значит прошлись гребнем и скребком.

К вечеру табун удалось взять под контроль. Лошадей увели в лагерь, и стало ясно, что конь Птолемея, наряду с ещё одним жеребцом из числа оставленных в горах Па-и-мирха, находятся здесь минимум с лета: с десяток кобыл являлись беременными, причём две уже вскоре должны были ожеребиться. И, судя по защитной реакции Тора на приближение к ним кого-либо, именно он будущий отец.

Неделю заготовительные команды македонской армии скрытно рубили жерди, собирали по всей округе верёвки и плели всевозможные маты, обвязки и грузовые корзины, которые по ночам доставляли к подножью скалы. За это же время, действуя нарочито открыто, на противоположных от крепости склонах ущелий соорудили с десяток осадных катапульт, собрали переносные укрытия, лестницы и иные штурмовые приспособления. Под стрелами неприятеля отсыпали подъезд для штурмовых башен к единственной тропе, которая связывала цитадель с внешним миром. Уложили на крепостных склонах деревянные настилы и лестницы, чтобы иметь возможность быстро преодолеть открытое пространство до неприятельских стен. Одним словом, проявили максимум активности, дабы враг воочию убедился: армия готовится в лоб штурмовать Узундару через ущелья.

Когда накопленных материалов для прокладки верёвочных дорог с обратной стороны горы набралось достаточно, началась одна из крупнейших за всю историю восточного похода операций по дезинформации противника и введения его в заблуждение. А именно – демонстративный штурм крепости. Сотни камней и тысячи стрел полетели на осаждённых с двух сторон, а с третьей, скрытой от них неприступной скальной стеной, началась работа: за двое суток соорудили тропу, помосты и прокинули верёвки на две трети высоты горы. Оставшейся участок лишь разметили для креплений, так как вражеские наблюдатели уже могли заметить подготовку. Сами верёвки предстояло прокидывать скалолазам в процессе непосредственного подъёма в гору.

В ночь перед реальным штурмом Александр лично встретился с тремястами отобранными смельчаками и авансом выдал им обещанную плату. Таким образом, каждый солдат был награждён за будущий, и ещё несовершённый подвиг. Плата равнялась годовому жалованию, и все понимали, теперь у них всего два пути: вскарабкаться на вершину живыми или вернуться к подножью перемолотыми о камни телами.

Всю ночь осаждённых отвлекали закидыванием горящих смоляных ядер и подожжённых стрел. Царь не спал. Он то и дело выходил из палатки, устремляя свой взгляд на скалу: не виден ли сигнальный огонь близ её вершины, свидетельствующий об успешности его дерзкой затеи. И почти на рассвете, Александр всплеснул руками от радости, что как минимум половина солдат успешно взобралась на скалу.

– Вперёд! – скомандовал он

Под прикрытием деревянных защитных матов к крепостным стенам ринулись отряды педзетайров и гепаспистов. Залповыми пусками, на головы осаждённых обрушился ливень стрел и камней, а на вершине горы, в лучах восходящего солнца заблестели сотни начищенных шлемов. Лишь одна стрела прилетела оттуда вниз. Она упала рядом со ставкой самого Аримаза и была с длинной красной лентой, которая крепила к ней кусок папируса.

– Я последовал совету и договорился с па́ри, – читал послание от Александра командующий крепостным гарнизоном. – Теперь тысяча летающих воинов находится в твоём тылу, и если ты не откроешь ворота, то это сделают за тебя горные дэвы, с которыми я тоже хорошо подружился. Даю время до полудня!

Не успело солнце подняться в зенит, как Узундара сдалась. Неизвестно, что думал Аримаз, наблюдая, как ещё сутки, с горы еле-еле спускались всего лишь две с половиной сотни измученных солдат, несколько из которых, сорвались вниз как обычные люди, и никакие па́ри их не спасли. Однако через злобу, на его лице проступало восхищение: как искусно и хитро его обманули. Кроме того, он надеялся на пощаду, ведь гарнизон сдался на милость захватчиков и за исключением десятка сорвавшихся со скалы македонцев, их армия иных потерь почти не понесла.

Возможно, войдя в крепость, Александр тоже думал о милосердии. По крайней мере, Аримазу он оказал честь, позволив остаться под охраной в привычной обстановке своего жилья. Но через пару дней, решительно всё поменялось: ни согдийской казны, вывезенной два года назад из Шизы; ни второй копии Авесты, которую царь уже открыто вознамерился уничтожить – ничего этого в крепости не нашли. Спустившись в тайный подвал, на который указал пленённый вельможа бывшего шахиншаха – Оксиарт, Птолемей сразу понял, что помещение предназначалось для хранения Священного Писания: оно точь-в-точь походило на такое же из крепости Намат-Гата. Обитые свинцовыми пластинами и выкрашенные в золотистый цвет стены, говорили сами за себя.

Началось дознание. Аримаз утверждал, что возглавил гарнизон в начале прошлой осени и с этого момента в крепость лишь везли грузы, и точно, ничего не вывозили. А о хранении здесь казны или Авесты, он и вовсе слышит впервые. Сначала царь ему поверил, но когда к вечеру того же дня нашли архив, который Аримаз прятал в своей башне и при обнаружении попытался сжечь, Александр вновь проявил свой непредсказуемо-взрывной характер: Аримаза кинули в зиндан и пленных начали допрашивать под пытками. Кроме того, сдавшийся гарнизон роптал и явно не был сломлен, так как солдаты, хоть и обезоруженные, вели себя довольно смело, а некоторые, даже на допросах, высказывали презрение Аримазу и другим вельможам-предателям.

– Бо́льшую часть из них нельзя оставлять здесь, а даже те, кто на словах согласен встать в ряды нашей армии – ненадёжны, – резюмировал свой вывод Александр на совещании. – Если мы не проявим жёсткости, эти бунтари вновь поднимут мятеж, как только армия уйдёт за Окс.

Стратеги молчали. На этот раз все понимали, что уничтожение наиболее ретивых и авторитетных командиров и солдат пленённого гарнизона едва ли не единственный выход из ситуации, и Александр хочет, чтобы эту мысль огласил кто-то из присутствующих. На воинском собрании все имеют равный голос, но за последние два года, вековая традиция по воле сумасбродного царя была низведена до декларативной формальности и предложения свои присутствующие высказывать лишь по вопросам тактики сражений. Всё остальное Александр решал единолично, а слышав альтернативные мнения, скатывался до обвинений и обид, порой с непредсказуемыми последствиями для оппонента. Сейчас же, он словно очнулся от морока тщеславия, затмившего ему сознание, и, следуя совету ещё не растерянных друзей, спустился с неба к ним на землю:

– Я готов выслушать каждого, и решение мы примем вместе. Начинай ты, Лисмах.

Следующим утром несколько сотен солдат распяли у подножия скалы, а самого Аримаза, бо́льшую часть командиров и согдийских вельмож с их семьями, укрывающихся в крепости, повесили на её отвесной стене, привязав верёвки к вбитым жердям. Страшной казни могли быть подвергнуты и остальные, но внезапно к Александру прорвался Оксиарт, которого тот пощадил. Он упал на колени и, целуя властителю ноги, взмолился о пощаде своим родственникам. Царь велел показать ему их, и, увидев дочь, тут же сменил гнев на милость: прекрасная девушка сразила Александра наповал своей красотой.

– Роксана. Её зовут Роксана, – в поклоне Оксиарт подвёл дочку, и они вместе упали ниц.

Казнь была прекращена. Оставшихся приговорённых бичевали, но не до смерти – всего по семь ударов. Оксиарта назначили наместником в приокской Согдиане и Бактрии, и передали в подчинение помилованных солдат. Вечером для всех устроили очередной пир, откуда Александр необычно рано удалился: в царской палатке его ждала Роксана. Он уже знал, какую роль ей надлежит исполнить в его глобальном плане по созданию мировой империи без этнических предрассудков, но основанную, на верховенстве идеалов западной эллинской цивилизации.

Птолемей также не стал задерживаться на празднестве. Накануне он не поддержал общую идею казнить пленных, а предложил расселить их по окраинам соседних сатрапий или предать рабству, но большинство командиров, почуяв, что желает царь, из конъектурных соображений высказались за расправу, в назидание оставшимся в живых.

Солнце ещё заливало светом и теплом ущелье, когда он велел привести вновь обретённого боевого коня. Хотелось прогуляться и побыть одному. Несмотря на столь успешный захват неприступной цитадели, стратег пребывал в крайне растерянных чувствах. Неужто акинак такой спокойный, потому что «знал» об отсутствии здесь Авесты? Мысль не давала покоя, так как мешала ему убедить самого себя в никчёмности слов Мельхиора о силе кинжала. Умом он понимал, что раненый палец, а теперь ладонь, в столь тяжёлых условиях могут заживать очень долго, но обстоятельства, при которых раны воспалялись, всегда странным образом были связаны с упоминанием Авесты. Или это ему просто кажется? Может, всё наоборот, и раны начинают кровоточить ввиду его страха и самовнушения? Как только он нащупывает след Авесты, сразу вспоминает о заклятии и одурманенный внушением организм даёт волю болезни. И акинак тут вовсе ни при чём? Тогда как объяснить свою уверенность в нахождении Авесты в крепости и отсутствии на этот раз той самой реакции? Да, Птолемей был уверен: Писание в Узундаре. Тем более и Александру кто-то доложил об этом. Однако…

Стратег сел на коня и, опустив поводья, предоставил лошади свободу идти туда, куда она сама пожелает. Взглянул на ладонь. Плюнул в неё, стёр грязь. Присмотрелся. Шрам всё ещё был розовым, но точно уже зажившим, лишь в уголке виднелось нечто вроде трещинки с почти незаметным покраснением в глубине.

…однако уверен он был тогда, в момент нечаянного признания Фирюзы о нахождении здесь Валтасара. Но и мысль, что Мельхиор не позволит этой информации выбраться за стены Намат-Гаты, возникла тоже тогда сразу. Тем не менее дастур позволил Птолемею уехать, ограничив его волю к розыску Авесты, волей защитного кинжала. Необъяснимая сила акинака, его, конечно, страшила и данный аспект ощутимо влиял на объективность восприятия реальности. Но тем не менее несмотря на духовную мощь, Мельхиор всё же был человеком крайне рациональным, и поэтому стратег не питал иллюзий: вряд ли священник уповал только на силу своего заговорённого металлического дитя. Имея опыт тяжёлого и плодотворного физического труда, владея словом лучше греческих ораторов и обладая невероятной силой мысли, дастур не практике демонстрировал истинность одного из принципов зороастрийской веры: единство благих мыслей, слов и дела – угодны Богу и способны сокрушать любые планы злого Аримана. Влияние мыслей и слов священника Птолемей ощутил всецело, а вот его дела… каковы они?

Конь не спеша шёл по тропе, и впереди появился косой крест, с распятым на нём вражеским солдатом. Невдалеке с земли поднялись двое часовых, завидевших приближение всадника. Конь фыркнул.

– Неужто, Мельхиор, ты ловко так сыграл спектакль? – вслух сам себе проговорил Птолемей. – Конечно! Привлёк для этого свою дочь с наместником и внушил мне, что Авеста хранится в Узундаре. Хотя она лежала в это время в десяти шагах от нас! А в день моего отъезда отправил и её в другое место, дабы не искушать судьбу, – он потянул уздечку, подсознательно не желая идти к месту казни; жеребец замер. – И, вероятно, данная дезинформация была готова загодя, ведь даже в Согдиане её кто-то продвигал успешно, коль она дошла до Александра.

Задумавшись, наездник ослабил поводья. Конь двинулся вперёд, и с первым его шагом у стратега родилось осознание причин отсутствия реакции кинжала на спасение царя и захват крепости: умом мужчина понимал, что Книга где-то здесь, однако интуиция шептала: «Не факт!». Птолемей только сейчас вспомнил, что ещё по дороге с Па-и-мирха, когда Элия ему рассказал о своих наблюдениях, у него возникли сомнения. При этом он их не опроверг, почему они и спрятались где-то внутри, на периферии сознания, не позволяя запустить механизмы, созданные внушением. Ведь Мельхиор его не обманывал, а выводы о месте схрона – он сделал сам. Сам! Поэтому они и затмили его разум, не дав объективно оценить факты. И всё, что противоречило этим выводам, он попросту в дальнейшем игнорировал, а что подтверждало – радушно принимал без всякой критики.

Как всегда, найдя объяснение «необъяснимому», Птолемею стало легче, однако появилось неуловимое ощущение, что и эти выводы, им попросту надуманы. Разбираясь во множестве деталей, он закопался в глубину, где уже нечем дышать и целостной картины точно не увидеть.

Стратег плотнее обжал конские бока ногами и замотал головой, словно пытаясь выбросить из неё всё ментально-чувственное содержимое. Конь воспринял лёгкие толчки в бок шенкелями за команду, и пошёл быстрее. Часовой стоял на тропе. Птолемей перекинул из-за спины яркий плащ – солдат тут же освободил дорогу.

Несчастных распяли на Х-образных крестах, привязав помимо запястий и лодыжек, бёдра. Такой способ казни позволял избежать смерти от удушья, постепенно возникающего, когда жертву крепят лишь за руки. Грудные мышцы под тяжестью тела очень быстро устают расширять лёгкие и гипоксия лишает мученика сознания, а вскоре и жизни. Дабы продлить мучения, привязывают лодыжки, но сила ног тоже конечна и через несколько часов они уже не держат вес.

Птолемей тяжело вздохнул, увидев, как солдат поднял на него взгляд, вполне ещё осмысленный, хотя уже и потухший. Впереди послышались стоны и мольбы о пощаде. К утру здесь будет тишина… но умрут несчастные нескоро, ведь смерть от удушья, им не грозит. Зачем он сюда приехал? Стратег множество раз видел казни, и всякий раз его начинало трясти, словно это ему предстоит умереть. Он поднял голову и тут же отвернулся: десятки тел, беспорядочной гирляндой висели на разной высоте каменной стены. К чему подобная жестокость? Стало дурно, он потянул повод, чтобы развернуть коня, но тот почему-то воспротивился и вместо этого продолжил идти по тропе вперёд. Стратег затянул уздечку, однако жеребец тут же встал на дыбы, и когда наездник рефлекторно ослабил хват, конь рванул вперёд уже крупной рысью.

– Тор! – крикнул Птолемей, с силой рванув уздечку так, что трензельное железо чуть не порвало скакуну рот. – Стоять!

Конь чуть взбрыкнул, но далее противиться не стал – замер, тяжело дыша. Наездник спешился.

– Куда ты меня ведёшь? – стратег похлопал жеребца по скуле, прекрасно понимая, что теперь его конь больше хозяин своего табуна, нежели боевая и послушная машина. – Твои кобылы не там, – он проследил взгляд лошади, устремлённый в сторону череды крестов.

В ответ конь фыркнул и раскатисто заржал. После чего пару раз стукнул копытом и опять пошёл вперёд по тропе.

– Ну давай, посмотрим, может там в ракитнике осталась какая-нибудь твоя невыловленная подружка, – смирился Птолемей, двигаясь с животным рядом; часовой поплёлся за ними следом.

Однако Тор не дошёл до зарослей, а толкнув хозяина, внезапно сошёл с тропы в направлении к крестам. Миновав с дюжину распятий, он подошёл к очередному и ткнулся мордой в лицо несчастному. Стратег от удивления замер. Измученное лицо медленно поднялось, глаза открылись, и тень улыбки пробежала по устам.

– Что?! – стратег наклонился ближе, увидев, как треснувшие от солнечных ожогов губы, что-то попытались произнести.

Ответа не последовало, голова обессиленно поникла.

– Иди сюда! Быстрее! Помоги мне, – крикнул Птолемей часовому, и они вдвоём сняли тело.

Залив в рот воды и ополоснув лицо, мученика удалось вернуть в сознание. Мужчина был крепок и, судя по шрамам, довольно опытным воином.

– Где ты нашёл моего коня? – красный от возбуждения, стратег немедля начал свой допрос. – Он пришёл к тебе, ты был его хозяином? Говори, и я спасу твою жизнь.

Мученик лишь застонал и посмотрел на курдюк с водой. Беднягу напоили вдоволь, перенесли в тень. И только сейчас, Птолемей обратил внимание, что лицо человека ему знакомо. Определённо он уже где-то видел этого солдата. И главное, тот тоже смотрел на него, явно пытаясь вспомнить собеседника.

– Ты же Птолемей? – прохрипел солдат. – Намат-Гата … – он скривился от боли.

Стратег вспомнил! Это был слуга Мельхиора. Он видел его и на приёме у наместника, и на плато, когда дастур приехал проводить македонца.

– Да… я Птолемей, а ты… почему ты здесь? Ты же… а где Мельхиор? Ты же его слуга, верно?

Несчастный кивнул, с трудом поднял руку и провёл ей по носу коня, который склонился над ним, вероятно, тоже страдая. Еле улыбнулся, после вымолвил:

– Хороший конь… третий раз спасает меня. Это ты, значит, оставил его у Гунда? Там его встретил, прошлым летом, когда вёз письмо сюда. От Мельхиора.

Птолемей выпрямился. Как вспышка, в голове возникло понимание, что на самом деле тогда предпринял мудрый и хитрющий дастур. Он не разыгрывал представление, Авеста точно была в Узундаре, и как два года назад, он просто направил гонца с посланием о необходимости срочно её увезти. Поэтому стратегу позволили уехать, а чтобы выиграть время, отправили иной дорогой: незнакомой, более длинной и сложной.

– О чём говорилось в письме? – тихо спросил стратег, тоже погладив конский нос. – Только не лги, ты же бехдин. Да и крест твой ещё стоит…

– Не знаю. Отдал его Валтасару. Спроси Оксиарта, он был тогда здесь главным, – взгляд бедняги помутнел, и сознание покинуло его.

Утром стратег рассказал Александру историю о спасённом солдате. Царь велел его привести, но Птолемей сослался на его немощность и предложил сразу же допросить Оксиарта. Почти до смерти перепуганный вельможа, дрожащим голосом поведал о прибытии в конце прошлого лета курьера из горной крепости Намат-Гата. Он привёз письмо для дастура Персии Валтасара, который к этому времени находился здесь уже около года. О содержании письма, дастур никому не говорил, но приказал вельможе готовить караван для вывоза содержимого того самого подвала, что он показал неделю назад, сразу после сдачи крепости. Через сутки, двадцать гружёных лошадей, в сопровождении остатков дарийской гвардии «бессмертных», вместе с Валтасаром, убыли на север в крепость Хориена. По крайней мере, первой точкой маршрута была именно она, а какой являлась конечная, дастур не сказал.

– Что за груз увёз караван? – спросил Александр, когда вельможа закончил рассказ, позабыв или намеренно избегая ответа на главный вопрос.

Птолемей перевёл вопрос. Оксиарт привычно рухнул на колени, подполз к ногам царя и, лобызая его пыльные сандалии, пролепетал:

– Я поклялся Валтасару молчать об этом, иначе обреку свой род на вечные муки! Будь милостив мой царь, я готов на всё, но не губи моих потомков!

Александр скептически взглянул на Птолемея, после перевода улыбнулся и развёл руки:

– Ну что ж. Дал клятву, значит молчи.

Он высвободил ногу из объятий вельможи, присел на корточки, и, взяв Оксиарта за руку, поднял его с колен. Подвёл к столику, указал на приставленную скамью, положил перед ним лист папируса и сунул в руки перо, предварительно мокнув его в сепию:

– Оказывается, ты столько от нас скрыл… – обратился царь к вельможе, но улыбаясь, вновь взглянул на стратега. – Теперь только не говори, что и писать об этом, небезопасно для твоего рода… не пойму.

Последнюю фразу Александр произнёс тихо и непривычно ласково, словно общался с ребёнком.

Вельможу трясло от страха. Он кое-как нацарапал несколько букв и положил перо, уставившись в стену.

– Дэн, – прочёл царь. – Что это, ты знаешь Птолемей?

Тот подошёл и взял лист в руки:

– Да… с персидского переводиться «Закон». Так, в просторечье называют Авесту.

Повисла пауза, которую вскоре нарушил Александр:

– И всё же значит это не легенда, второй экземпляр существует. И где он сейчас?

Царь вытянул папирус из рук соратника и вернул его на стол:

– Оксиарт, пиши теперь сам. Всё что знаешь. Я и так слишком милостив к тебе… не искушай судьбу.

– Пять насков, записанных на золотых пластинах, хранились здесь больше года, – через несколько минут читал вслух Птолемей. – Из Шизы привёз их Валтасар, и он же прошлым летом вывез Дэн назад – на север. Узундара была одним из четырёх мест, где для него имеются хранилища. Об остальных мне ничего не известно.

Александр и Птолемей переглянулись. «Ну, акинак, чего же ты молчишь?» – покрывшись липким потом, думал Птолемей. Вельможа наблюдал за ними, и, чуя в этом перегляде что-то для себя опасное, вновь рухнул на колени:

– О, великий Александр! Клянусь, не знаю больше ничего! Пощади, помилуй! – он поднял голову и уже чуть спокойней закончил: – В архиве, что нашли вы, есть зашифрованная карта. Шифр знает только Аримаз. На ней указано хранилище. Её оставил Валтасар перед отъездом, опасаясь, что погибнет, и тайна места нового схрона может быть утеряна навеки, – и прислонился опять лбом к ногам правителя.

– Аримазу уже сутки, как вороны выклевали глаза, – безучастно вымолвил стратег, огласив перевод, и от резкого укола в ладони, выронил папирус.

Царь задумчиво смотрел вниз, наблюдая, как вельможа, не поднимая головы, подгрёб листок и трясущемся руками сунул папирус в рот. Александр дождался, пока тот замер у его ног, и, глядя на дрожащую от страха спину, ответил Птолемею:

– Почтовые курьеры, два дня как убыли в Бактры. С собой они забрали и архив. У Эвмена есть знатоки, они расшифруют карту.

***

Уже оделись в белые сердэ яблоневые сады и горы нарядились в изумруд спелых трав, когда македонской армии сдалась последняя согдийская крепость. Скала Хориента, так, по имени командира её гарнизона, называли цитадель, что располагалась в трёхстах стадиях на север от Узундары. При помощи Оксиарта, осажденных удалось уговорить капитулировать без боя, и на этот раз, Александр помиловал всех.

Как и ожидалось, ничего особо ценного за стенами укрепления не нашли. Поэтому почти сразу, в Согдиане оставили небольшой гарнизон, и повернув на юг, в конце весны, армия переправилась через Окс. Одним из последних, реку форсировал Птолемей, командовавший арьергардной илой гетайр. Накануне переправы, он вызвал бывшего слугу Мельхиора, которого всё это время держал рядом с собой. Из числа местных воинов отобрал ещё семерых, которым представил солдата в качестве старшего для выполнения ответственного задания:

– Забирай Тора, он явно к тебе привязался, и направляйся в Намат-Гата. Передашь наместнику, что обещание исполнено: македонская армия ушла из Согда и вскоре покинет Бактрию. Пусть отпустит македонцев. В Александрии Кавказской их будут ждать. А Мельхиору, передай вот это, – стратег снял с пояса кинжал и протянул оружие. – Только не сжимай рукоять, и вообще, не извлекай его из ножен, а то хлопот потом не оберёшься. Мне кажется, я сделал всё, что он от меня хотел, пришло ему время искать для себя нового хозяина… или раба. Ещё. Найди Воруша, моего помощника, ты его видел. Скажешь, что я очень надеюсь на его возвращение. Для его головы есть много работы.

Ранним утром следующего дня, когда армия готовилась совершить последний переход до главной ставки в Бактрах, Птолемей обратился к Александру с просьбой возглавить авангард.

– Не терпится узнать, есть ли в канцелярии вести от Таис? – засмеялся царь, а Птолемей похолодел от мысли, что правитель уже знает и о её письме, и о результатах дознания в отношении предателей, укрывших Валтасара.

Пряча волнение, стратег лишь глупо улыбнулся и зарумянился.

– Поедем вместе в передовом отряде! – понимающе ухмыльнулся Александр, – Нагрянем без предупреждения! – и рассмеялся ещё пуще.

Двести стадий до Бактр, всего один дневной переход верхом, но для стратега, он показался самым мучительным за последние годы. Ум словно парализовало. Ни одной здравой мысли, как объяснить то, что царь у него спросит уже через пару дней – в голове не было. Тем более, как можно этому воспрепятствовать. Проницательный Александр заметил угрюмое настроение товарища, однако с расспросами не лез, чем вызывал у стратега ещё большую тревогу. Катастрофа близилась неотвратимо, и слабый нарыв в ладони Птолемея уже не беспокоил вовсе.

Вечером того же дня царь пригласил своих соратников вместе отужинать, а заодно послушать Эвмена и других военачальников о проделанной в тылу работе по рекрутированию новых подразделений, заготовке продовольствия и подготовке всей армейской инфраструктуры к предстоящему походу в Индию. Птолемей прибыл одним из первых. Александр беседовал с архиграммом, и, завидев товарища, предложил ему тоже присоединиться к разговору:

– Заходи. Держи, – он выбрал из принесённой Эвменом корзины один из свитков и хитро улыбаясь, взглянул ему в лицо.

Это было письмо от Таис. Ещё запечатанное. Свыше десятка похожих свитков, только с красными печатями, лежали там же в ожидании своего прочтения. Вероятно, начальник канцелярии успел лишь доложить об адресатах, от кого пришли личные донесения царю и его ближайшим соратникам, но до ознакомления с ними дело ещё не дошло.

– Читай друг! Расскажи только потом новости, как поживает там несравненная Таис, – без тени иронии громко произнёс царь и, достав следующий свиток, по-деловому обратился уже к Эвмену:

– Так, это последние? Откуда?

– Из гарнизона в Александрии Кавказской… – смог лишь расслышать Птолемей, и холодный пот побежал по его спине, – и эти тоже оттуда, – услышал он окончание фразы Эвмена, который, как истинный канцелярист, всегда говорил тихо и немного заискивающе.

Царь отложил последние свитки в сторону к двум другим, вероятно отобранным для первоочередного ознакомления. После чего развернул первый из отобранных.

В тишине палатки казалось, что Птолемей слышит, как его сердце стучит ударами огромного барабана, чей грохот раскатисто несётся по всей округе.

– Ясно, – голос царя нарушил безмолвие, и он отложил прочитанное письмо. – Птолемей, ну что пишет Таис? – задумчиво спросил Александр и, не глядя в сторону товарища, взял второе.

Птолемей подскочил со скамьи в углу палатки и всеми силами пытаясь естественно улыбаться, радостно подошёл к столу:

– Александр! Я стал отцом! Таис родила мне сына, назвала Леонтикс!

Царь поднялся с места, и открыв рот то ли от радости, то ли от неожиданности, бросился в объятия к товарищу:

– Вот это новость!

Искренний смех и радостные возгласы всполошили слуг и пажей. В это время прибыли другие командиры, и кружки с вином тут же заняли их руки.

– Эвмен, унеси письма в канцелярию. Завтра прочту! Сегодня у нас праздник!

Повод действительно был достойным, тем более весьма редким: давно в окружении Александра не появлялось законнорождённых детей. Гулянье продлилось до поздней ночи, и Птолемей контролировал, чтобы никто не остался трезвым, особенно Эвмен. Когда первые кувшины с вином опорожнили, он лично принёс с кухни следующие и по праву виновника торжества, сам взялся разливать напиток в кружки гостям. В посуду архиграмма и другим, кто пил скромнее, он незаметно подливал хаому. Ею также угощал всех слуг, пажей и втайне, велел Элии оставить несколько курдюков с дурным вином рядом с постом охраны канцелярии.

Уже глубоко за полночь, когда хмельные силы вовсе одолели македонцев, царь вдруг вывел в центр шатра Роксану, и, подняв руку, потребовал тишины.

– Мой друг стал законным отцом, – торжественно продекларировал Александр, – а я, ещё так и не обрёл наследника, – он посмотрел на девушку. – Я выбираю тебя в жёны! Ты согласна, Роксана, стать матерью моих детей?!

Подобного развития очередной попойки не ожидал никто. Судя по выражению лица красавицы – даже она. Вокруг царя был сонм наложниц, но бактрийку за таковую не считали. Она на людях выглядела подчёркнуто холодно по отношению к Александру, а как их отношения складывались на самом деле, для всех было загадкой. Единственно, судя по тому, как он пытался лебезить с ней – девчонка точно знала толк в женском обольщенье, и неприступностью своей, томила жертву.

Все молча наблюдали, пьяными мозгами, соображая, серьёзен ли их царь. Роксана, хоть и знатная особа, но всего лишь местного – варварского рода. Она же не эллинка и даже не родом из близких к Ойкумене земель. Он что, шутит?

Словно поняв всеобщее недоуменье, царь как-то выпрямился, в глазах мелькнула сталь, и, приподняв надменно подбородок, он строго посмотрел на девушку:

– Я не шучу. Отвечай. Согласна ли ты стать женой Царя Азии?!

Повисшую тишину нарушал лишь храп уснувшего кого-то под столом.

Роксана также вздёрнула сначала нос, но почти сразу потупила взор и тихо опустилась на колени:

– Да, мой царь. Я согласна стать твоей женой…

Раздался шорох ткани: за пологом шатра скрылся Багой. Слеза скатилась по щеке Гефесстиона.

– Слава Александру, Царю Азии! – разрушил общее оцепененье Птолемей и первым подошёл к царю.

И сразу десятки глоток заорали:

– Слава! Слава, Александру!

Теперь хаому подливать было уже не нужно. Попойка перешла в ту стадию, когда вино само вливалось в глотки, и даже тот, кто пить уже не мог, разумно продолжал усугублять, ведь за царя не пить – чревато.

Луна успела пройти по небу большую часть ночного пути, когда царь угомонился и кто сам, а кто при помощи слуг и товарищей, поплелись в свои палатки. Еле стоящий на ногах стратег, держался. Он задрал голову, пытаясь навести резкость и разглядеть в звездном небе Киносуру. Глубоко вдохнул прохладный воздух.

– Собачий хвост… вон ты где, – прошептал пьяный стратег, – и Авеста где-то там, на севере. Да? – с последним словом он упёрся взглядом в ладонь. Боли он не чувствовал, но очевидное покраснение и припухлость говорили сами за себя: как только хмель чуть отпустит, она появится.

– Не трожь! – остановил он слугу, который пытался поднять с земли Эвмена, – Вместе пили, вместе и пойдём. Я сам его донесу.

С этими словами он еле поставил архиграмма на ноги и закинув его руку на плечо, побрёл в сторону канцелярии. На входе остановился. Огляделся: курдюка не было. Тут же появились два часовых.

– Всё хорошо, я сам, – он отмахнулся от помощи солдат, один из которых, был без сарисы, а второй, явно с осоловелыми глазами.

Тоже сказал и слугам Эвмена, приказав им уйти, так как планирует ещё выпить в палатке их господина. Уложил архиграмма на кровать. Тот что-то промычал и почти сразу захрапел. Птолемей осмотрелся. Дверь в хранилище канцелярии, естественно, была на замке. На столе лежал та самая корзина, но без свитков. Он заглянул в ящик, что был рядом. Там находились писчие принадлежности и листы папируса. Никаких писем в помещение не было. Эвмен отличался педантичностью, почему и ценился Александром на своей должности, хотя он не раз обращался к царю с просьбой доверить ему боевое подразделение. Ожидать, что архиграмм оставит царскую почту просто так на столе, было глупо. И Птолемей это понимал, хотя в глубине души надеялся на обратное.

– Прости, Эвмен, – произнёс стратег и аккуратно перенёс царского секретаря с кровати на пол, уложив его у самого выхода из помещения. – Отсюда тебя точно успеют спасти.

Достал с полки две кружки. Поставил их на стол, разлил вокруг остатки вина из принесённого курдюка. Затем взял свечу, и осторожно, чтобы она не потухла, положил её на полу возле стола, рядом с холщевой стенкой, отделяющей канцелярскую палатку от хранилища и архива. Пропитанная жиром ткань будет разгораться очень медленно, но зато потушить её потом, непросто.

Конец ознакомительного фрагмента

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.