Глава 5. Ты слуга сатаны или солнце?
Дневник достижений. Запись 03
– Эта стерва делает вид, что мы не знакомы, когда видимся в коридорах. Какого…
– Сейчас закончится долбаная пара, и я иду в концертный зал. Кое-кто меня достал!
Конец записи
– Какого хрена это было? – Влетаю в зал, и тут же «моя девчонка» будто вырастает из-под земли.
Улыбка тает на ее лице, уголки губ опускаются вниз, глаза распахиваются шире, становясь совсем уж круглыми, как два пятака. На ней нет очков. И я снова могу рассматривать ее лицо, она будто прячет его вне зала.
– Что было? – тихонько спрашивает «моя девчонка».
– Ты прошла…
«Сейчас ты договоришь, и она решит, что ты обиделся», – прямо в ухо шепчет воображаемая Эльза, сидящая, как дьявол, на моем плече.
– Ты там…
Палишься. Она решит, что задела тебя, проигнорировав.
– Какого черта ты прошла мимо, будто мы не знакомы?
– Разве ты не этого хотел?
Бах! И я стою, растерянно глядя прямо перед собой.
– Брось, ну чего ты? Хотя… я так и знала, что наша дружба для тебя что-то значит. Не расстраивайся. Ты все равно мой друг. – Кудрявая машет перед собой пучком проводов и берет меня за руку.
Смотрю на наши переплетенные пальцы и почему-то не верю, что она действительно сжала их вот так легко. Не отвечаю на рукопожатие, но меня гипнотизирует сам факт – оно только что случилось. Додумав картинку, могу представить свет в тех местах, где наши пальцы соприкасаются. Они у моей подружки пухлые, мягкие. Но с крошечными мозолями на подушечках. У Сокола есть такие: если кто-то когда-то обратит на его пальцы внимание, увидит немного загрубевшую, чуть покрасневшую кожу и, быть может, догадается, что перед ним любитель играть на гитаре. По крайней мере, он в таком ни за что не признается сам.
– Что ты делаешь? – Я что, перестал дышать, когда она взяла меня за руку, и понял это только сейчас, когда все-таки открыл рот?
От недостатка кислорода делаю шумный резкий вдох.
– Хочу тебе кое-что показать.
Мы смотрим друг другу в глаза пару секунд, в животе зарождается горячее неправильное чувство, похожее на изжогу. Я, кажется, проглотил горячий кусочек солнца и не уверен, что способен такое переварить. Как жаль, подруга, я на бессолнечной диете.
– Что? – Очень глухой голос, лишенный силы сопротивляться, даже не разбивает тишину – покорно сливается, став частью пыльного помещения.
– Идем скорее.
Она уже забыла, как я пришел сюда, как попытался на нее накричать, как был зол. Я не успеваю возразить. Иду следом за девчонкой, которая тянет меня за кулисы, толкает старенькую дверь и, не зажигая свет, ведет по узкому коридору. В тесном помещении из-за недостатка воздуха слишком сильно пахнет – пылью и, неожиданно, медом. Я касаюсь волос моей подружки подбородком, ее лопатки практически прижимаются к моей груди, и каждое ее движение становится моим движением.
С трудом сглатываю и хочу мотнуть головой, чтобы избавиться от этого чувства опьянения.
– Как твоя голова?
Она толкает очередную дверь, и мы оказываемся в танцевальном классе. Таком же ужасно грязном, как концертный зал. Зеркала мутные, почерневшие, под потолком гирлянды лампочек и паутины. Паркет разрисован пылью и узором, повторяющим форму оконных рам из-за попадающего с улицы тусклого закатного света.
Лицо девушки исполнено таинственной радости. Она действительно на взводе от того, что нашла. Она рада. И не чувствует своей вины, а вина – единственное, что подпитывало когда-либо мое желание искренне на кого бы то ни было злиться.
– В чем дело? – улыбается она, отпуская мою руку, делает два шага назад и начинает кружить по классу, подняв над головой руки. – Умеешь танцевать вальс?
– Ни за что я не стану даже говорить с тобой на эту тему.
– Брось! – Она смеется так, что я уже уверен, что – черт бы ее побрал – в итоге эта девчонка победит.
Да чтоб тебя, почему ты ведешь себя так, будто одно твое желание превыше желаний всего мира?
– Смотри, что еще я нашла!
Она достает старинный крошечный магнитофон, какие я видел только в детстве, в гараже.
– Он работает на батарейках, и это прекрасно, потому что я вообще не уверена, что тут есть электричество. И я достала батарейки! И! Магнитофон заработал! Круто?
– Нет, это все не…
Девчонка жмет на кнопку.
– Там кассета, представляешь? И самый настоящий вальс, как в детстве на ритмике, давай же, ты должен уметь! Пожа-алуйста, я в жизни не танцевала с таким красавчиком, как ты, и я совсем не льщу. Давай уже, как умеешь, какая разница? Мне нужен идеальный прекрасный принц!
Она болтает и болтает, но уже сжимает мои пальцы. Снова. Тянет за собой, снова. Заставляет положить руку себе на талию, привстает на цыпочки, словно от этого станет на самом деле выше, и мне буквально приходится вцепиться взглядом в ее глаза. Снова. Карие и очень теплые. Не из-за оттенка, черт бы побрал эти оттенки, нет, из-за солнца, прячущегося внутри этой непрошибаемой вредной черепушки.
– Давай же. Один кружок, – шепчет девчонка на грани слышимости и отводит правую ногу назад, намекая, что я должен ступить вперед левой.
Я этого не делаю, стою, вцепившись в ее талию и руку.
– Пожалуйста, сейчас вальс закончится.
Может, я этого и жду.
Она смотрит так умоляюще, будто, если сейчас я не сделаю к ней шаг, ее сердце разобьется. Я жду три вдоха и три ноты, прежде чем даю то, чего она хочет. Делаю шаг к ней, она от меня, и это проще, чем я думал. Конечно, я помню, как танцевать вальс. Это что-то оставшееся со школьных лет и с тех пор ни разу не пригодившееся.
Один шаг сразу же превращается в круг, второй, третий. Лицо девчонки озаряется таким светом, что я, ослепленный, закрываю глаза, не выдержав. Мне не сложно вести, и это то, на что моя партнерша даже не рассчитывала. Она растерянно переступает с ноги на ногу, хохочет, не веря своему счастью, и мы, должно быть, странно смотримся: я с закрытыми глазами и она хохочущая, доверившаяся моим рукам.
– Эй, подруга? – зову я, еще не придумав, что ей сказать.
– Кто?
– Ты.
Она тормозит, я врезаюсь в нее, и мы валимся на пол, как два самых неловких человека на свете. В последнюю секунду успеваю подставить руку под ее затылок, а сам не уберегаю локти и тыльную сторону ладони. Кость до самого плеча простреливает болью.
– Ай, ой, прости. Прости! – Она перекатывается и теперь нависает надо мной, пушистые волосы закрывают меня от солнечного света с одной стороны, а медовый запах заменяет кислород.
Замечательно. То, что мне сейчас нужно.
– Как ты меня назвал? – шепчет она в полнейшем восхищении. Сегодня слишком много эмоций для одной милой девушки.
– Подругой.
Не открываю глаза, потому что это уж точно не то, что стоит прямо сейчас делать. Наверняка ее лицо мне покажется слишком красивым, хоть умом и понимаю, что оно абсолютно обычное и даже не особенно привлекательное.
– Меня зовут Гелла, – тихо говорит она, делая себя чуть более реальной.
Открываю глаза и сталкиваюсь с ней взглядом. Мы так близко, что, будь я безумным поэтом, стал бы пересчитывать реснички и веснушки на несуразном лице девушки по имени Гелла.
– Разве есть такое имя?
– Да. Так звали служанку Воланда из «Мастера и Маргариты», а еще это имя означает «солнечная».
– А ты слуга сатаны или солнечная?
Гелла что-то ищет взглядом на моем лице, кажется пытаясь найти что-то, чего я не сказал вслух. Не дождется.
– Ты танцуешь, – вместо ответа говорит она. – Мне понравилось. Ты потанцуешь со мной снова?
– Нет, ты ужасно это делаешь.
Она не обижается. Да что ж надо сказать, чтобы на ее лице дрогнул хоть один мускул?
Мы смотрим друг другу в глаза так долго, что я уже даже не пытаюсь сбежать в реальный мир. Вместо этого он умещается в светло-ореховой радужке, и я уже ловлю первые признаки стокгольмского синдрома, потому что начинаю наслаждаться ситуацией.
– Тебе необязательно меня игнорировать в реальной жизни.
«О, замечательно. Кажется, это самое честное, что ты сказал за последние одиннадцать месяцев».
«Заткнись, Эльза! А ты, Гелла, смотри. Я доверяю тебе».
– А эта какая? Не реальная?
– Мне кажется, что ты галлюцинация.
– Но ты же можешь меня касаться, – говорит Гелла, к своему несчастью не подозревая, что совершает ошибку за ошибкой.
Ее тело сотрясается от приступа смеха и становится чуть ближе ко мне.
– Могу? – Мне не смешно.
Смотрю на ее слишком полные мягкие губы, ямочки на щеках и покрытые веснушками щеки, теряясь между двумя фактами, которые противоречат друг другу: Гелла несуразная, но в данную секунду невероятно красива. Только в данную. При этом освещении, атмосфере, звуках тишины и растерянной улыбке.
Я поднимаю руку, завороженный ее до нелепого невинным видом, и убираю с лица один из тысячи локонов небрежной прически. Сегодня вместо простого гнезда на голове Геллы гнездо замысловатое. Волосы стянуты резинкой в пучок, из которого выпадают пружинки-пряди.
Подушечки пальцев касаются ее бархатно-мягкой щеки, скользят по гладкой коже вниз, к линии подбородка, по шее и в волосы. Они мягкие и очень спутанные, от них пахнет медом и немного чем-то горьковатым и в то же время молочным, похожим на запах восковых свечей.
Гелла замирает и дышит чуть медленнее, пока я изучаю черты ее лица, подмечая детали, которых не видел раньше. Густые широкие брови, форма симпатичная. На подбородке родинка, она чуть темнее веснушек. Две такие же на носу прямо у правого глаза. Крошечный шрам на лбу, над правой бровью. На нижней губе по центру ямочка. Ресницы не длинные, не потрясающе густые, просто очень темные – или она так искусно подводит глаза? Нос и щеки покрыты крошечными точками, узор слишком правильный – может, веснушки ненастоящие? Может, она встает каждое утро, берет кисти-краски и рисует на лице эти капли кофейного дождя и печальный узор теней от ресниц на круглых щеках?
– Почему мне кажется, что ты красивая, хотя я так не считаю? Потому что я тебя выдумал?
– Почему ты говоришь что-то обидное с таким видом, будто имеешь на это право? – Это не капризный или обиженный тон.
Это тон: мне интересно, что в твоей голове.
– Быть может, для того, чтобы ты ушла?
Гелла улыбается. А потом вдруг приближается так, что я ожидаю чего угодно, даже поцелуя. Только вместо этого чувствую пушистые кудри под моим подбородком, а на груди – тяжесть Геллиной головы. Через живот ложится ее тонкая, мягкая рука.
– Почему ты не уходишь? Я же так стараюсь. – Вместо сокрушенного тона у меня выходит отчаянный шепот ей в волосы.
– Плохо стараешься, дружище.
Ее живот прижимается к моему боку, ее бедро – к моему бедру. Она более ненормальная, чем я. Более мягкая. И более теплая.
