VI
На следующий день Жорж Дюруа проснулся в дурном настроении.
Он медленно оделся, сел у окна и стал размышлять. Он чувствовал себя совершенно разбитым, точно накануне его избили палками.
Наконец необходимость во что бы то ни стало достать денег подстегнула его, и он прежде всего направился к Форестье.
Приятель принял его в кабинете, грея ноги у камина.
– Что это подняло тебя так рано?
– Важное дело. У меня долг чести.
– Карточный?
Он секунду поколебался, потом подтвердил:
– Да, карточный.
– Большой?
– Пятьсот франков!
Он должен был только двести восемьдесят.
Форестье спросил недоверчиво:
– Кому ты задолжал?
Дюруа не сразу нашелся что ответить:
– Одному… одному… господину де Карлевилю.
– Ага? Где же он живет?
– На улице… улице…
Форестье захохотал:
– На той улице, где лежит прошлогодний снег, не так ли? Я знаю этого господина, мой друг. Если ты хочешь двадцать франков, я, пожалуй, могу тебе их предоставить, но не больше.
Дюруа взял золотой.
Затем он отправился по всем своим знакомым, из дома в дом, и к пяти часам ему удалось набрать восемьдесят франков.
Так как ему еще не хватало двухсот, то он решил на этом остановиться и пробормотал, пряча собранные деньги: «Чепуха, не стоит расстраиваться из-за этой бабы. Отдам ей, когда смогу».
Исполненный самой твердой решимости, он в течение двух недель вел правильный, умеренный и целомудренный образ жизни. Потом вдруг его охватила жажда любви. Ему казалось, что он уже несколько лет не обнимал женщины, и он трепетал при виде каждой юбки, как трепещут моряки при виде твердой земли.
И вот однажды вечером он отправился в «Фоли-Берже», надеясь встретить там Рашель. И действительно, он увидел ее сразу же, как вошел, так как она проводила там все свое время.
Он подошел к ней, улыбаясь и протягивая руку. Она смерила его взглядом с головы до ног:
– Что вам от меня нужно?
Он попробовал засмеяться:
– Полно, не дурачься.
Она повернулась к нему спиной со словами:
– Я не веду знакомства с альфонсами.
Она выбрала самое грубое оскорбление. Он почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо, и вернулся домой один.
Форестье, больной, ослабевший, постоянно кашлявший, отравлял ему жизнь в редакции; казалось, он специально выискивал для него самые неприятные поручения. Однажды, в минуту сильного раздражения, после мучительного припадка кашля, не получив от Дюруа нужной ему справки, он даже проворчал:
– Черт возьми, ты глупее, чем я думал.
Дюруа захотелось дать ему пощечину, но он сдержался и вышел, бормоча: «Погоди, я тебе отплачу». Внезапно у него блеснула мысль, и он прибавил: «Я тебе наставлю рога, дружище». И пошел, потирая руки, радуясь своему проекту. Он решил приступить к его осуществлению на следующий же день и отправился к госпоже Форестье с визитом, желая прозондировать почву.
Он застал ее лежащей на диване и читающей книгу. Не вставая, только повернув голову, она протянула ему руку и сказала:
– Здравствуйте, Милый друг!
У него было такое ощущение, словно он получил пощечину.
– Почему вы меня так называете?
Она ответила, улыбаясь:
– На прошлой неделе я видела госпожу де Марель и узнала от нее, как вас там прозвали.
Приветливый тон молодой женщины успокоил его. Впрочем, чего ему было бояться?
Она продолжала:
– Ее вы балуете! А вот ко мне заходите только тридцать шестого числа или вроде того…
Он сел возле нее и стал рассматривать ее с внезапно пробудившимся интересом – с интересом любителя-коллекционера. Она была очаровательна, блондинка с нежным и горячим тоном кожи, созданной для ласк, и он подумал: «Она лучше той, несомненно». Он был уверен в успехе. Стоит только протянуть руку, казалось ему, и сорвать ее, как зрелый плод.
Он решительно произнес:
– Я не приходил к вам потому, что так лучше.
Она спросила, не поняв его:
– Как? Почему?
– Почему? Вы не догадываетесь?
– Нет, нисколько.
– Потому, что я влюблен в вас… О! Немножко, совсем немножко… и не хочу влюбиться окончательно…
Она, по-видимому, не была ни удивлена, ни оскорблена, ни польщена; продолжая улыбаться своей безразличной улыбкой, она спокойно ответила:
– О! Вы все-таки можете приходить ко мне. В меня никогда не влюбляются надолго.
Ее тон удивил его еще больше, чем слова, и он спросил:
– Почему?
– Потому, что это бесполезно, и я сразу даю это понять. Если бы вы рассказали мне раньше о ваших опасениях, я бы вас успокоила и посоветовала бы, наоборот, приходить почаще.
Он воскликнул патетически:
– Разве можно приказывать чувствам!
Она повернулась к нему:
– Дорогой друг, для меня влюбленный вычеркивается из списка живых людей. Он глупеет, более того – он становится опасен. С людьми, которые в меня влюблены или притворяются влюбленными, я прерываю всякие отношения, во-первых, потому, что они мне надоедают, а во-вторых, потому, что я их боюсь, словно бешеных собак, с которыми всегда может случиться припадок. И вот я подвергаю их моральному карантину до тех пор, пока их болезнь не проходит. Запомните это. Я знаю, что для вас любовь – это нечто вроде телесного голода, для меня же, напротив, она могла бы быть средством… средством… общения душ, которого мужчины не признают. Вы понимаете ее в буквальном, а я в более высоком смысле… Ну… посмотрите-ка мне в глаза…
Теперь она не улыбалась. Лицо ее было холодно и спокойно, и она сказала, подчеркивая каждое слово:
– Я никогда, никогда не буду вашей любовницей, помните это. Поэтому совершенно бесполезно, даже вредно для вас упорствовать в этом желании… А теперь, когда… операция сделана… хотите, будем друзьями, настоящими, добрыми друзьями, без всяких задних мыслей?
Он понял, что всякая попытка будет безуспешна после этого безапелляционного приговора. Поэтому он сразу покорился ему и, восхищенный возможностью приобрести такую союзницу, от всего сердца протянул ей обе руки:
– Располагайте мной как хотите.
Она почувствовала искренность в его тоне и подала ему руки. Он поцеловал их одну за другой, потом, подняв голову, сказал просто:
– Честное слово, если бы я встретил женщину, похожую на вас, с какой радостью я бы на ней женился!
На этот раз его слова тронули ее: есть комплименты, которые доходят до женского сердца, и она бросила на него один из тех быстрых признательных взглядов, которые делают нас рабами женщины.
Затем, видя, что он не знает, как перейти к другой теме, она сказала ему мягко, дотронувшись пальцем до его плеча:
– И я немедленно приступлю к исполнению моих дружеских обязанностей. Вы недостаточно ловки, друг мой…
На мгновение она замялась и спросила:
– Могу я говорить с вами откровенно?
– Да.
– Вполне?
– Вполне.
– Так вот. Сделайте визит госпоже Вальтер, которая вас очень ценит, и постарайтесь ей понравиться. Вот там ваши комплименты будут уместны, хотя она порядочная женщина, поймите, вполне порядочная женщина. О, не надейтесь… сорвать там что-нибудь в этом отношении… Вы можете получить там нечто большее, если сумеете себя поставить. Я знаю, что положение ваше в газете пока очень скромное. Но не бойтесь ничего, они принимают всех сотрудников с одинаковым радушием. Послушайтесь меня, сходите туда.
Он сказал, улыбаясь:
– Благодарю вас. Вы ангел… мой ангел-хранитель.
Потом они заговорили о других вещах. Он сидел долго, желая доказать, что ему приятно быть с ней; и, уходя, спросил еще раз:
– Итак, решено? Мы друзья?
– Решено.
И так как он заметил действие комплимента, сказанного им раньше, он подкрепил его, добавив:
– Если вы когда-нибудь овдовеете, я выставлю свою кандидатуру.
И поспешно вышел, чтобы не дать ей времени рассердиться.
Визит к госпоже Вальтер несколько смущал Дюруа, так как он не был приглашен бывать у нее и боялся сделать неловкость. Патрон был к нему благосклонен, ценил его услуги, предпочитал его другим для трудных поручений; почему бы ему не воспользоваться его расположением для того, чтобы проникнуть к нему в дом?
И вот однажды утром он рано поднялся и отправился на рынок, где приобрел за десять франков два десятка превосходных груш. Старательно запаковав их в корзину, для того чтобы они имели вид привезенных издалека, он отнес их привратнику госпожи Вальтер вместе с визитной карточкой, на которой написал:
Жорж Дюруа
покорнейше просит
госпожу Вальтер
принять эти фрукты,
которые он сегодня утром
получил из Нормандии.
На следующий день он нашел в редакции, в своем ящике для писем, конверт с ответной карточкой госпожи Вальтер, «сердечно благодарившей господина Жоржа Дюруа и принимавшей у себя каждую субботу».
В ближайшую субботу он отправился с визитом.
Вальтер жил на бульваре Мальзерб в собственном доме, часть которого, как человек практичный, он отдавал внаем. Единственный привратник, помещавшийся между двумя входными дверями, отворял дверь и хозяину и жильцу, придавая обоим входам вид важного богатого особняка благодаря своей выправке церковного швейцара, белым чулкам, плотно обтягивающим жирные икры, и ливрее с золотыми пуговицами и ярко-красными отворотами.
Приемные комнаты находились на втором этаже; в них вела передняя, обтянутая материей, с портьерами на дверях. Два лакея дремали, сидя на стульях. Один из них взял у Дюруа пальто, другой завладел его палкой, отворил дверь, опередил гостя на несколько шагов и, прокричав его имя в пустую залу, отступил в сторону и пропустил его.
Молодой человек в замешательстве смотрел во все стороны, пока не заметил в зеркале несколько человек, сидевших, казалось, где-то очень далеко. Сначала он ошибся направлением, введенный в заблуждение зеркалом, потом, пройдя две пустые залы, вошел в маленький будуар, обтянутый голубым шелком с лютиками, где четыре дамы беседовали вполголоса, сидя вокруг круглого столика, на котором стояли чашки с чаем. Несмотря на самоуверенность, которую Дюруа приобрел благодаря жизни в Париже и в особенности благодаря своей профессии репортера, постоянно приводившей его в соприкосновение с важными лицами, он почувствовал себя смущенным обстановкой приема и странствованием по пустым залам.
Ища глазами хозяйку дома, он пробормотал:
– Сударыня, я позволил себе…
Она протянула ему руку, которую он, поклонившись, пожал, и сказала:
– Вы очень любезны, сударь, что пришли навестить меня.
И указала ему на кресло, в которое он почти упал, так как оно показалось ему значительно выше, чем было в действительности.
Некоторое время все молчали. Затем одна из дам возобновила начатый разговор. Речь шла о том, что стало холодно, но все же недостаточно для того, чтобы прекратилась эпидемия тифа или стало возможным кататься на коньках. И каждая высказала свое мнение о наступающих в Париже морозах; затем все стали обсуждать вопрос о том, какое время года предпочтительнее, приводя при этом те обычные банальные доводы, которые застревают в умах, словно пыль в комнатах.
Легкий стук отворяемой двери заставил Дюруа обернуться, и сквозь два стекла без амальгамы он увидел приближающуюся толстую даму. Когда она вошла в будуар, одна из посетительниц встала, пожала всем руки и вышла; и молодой человек следил взглядом, как удаляется через несколько комнат черный силуэт ее платья с блестящей отделкой из джета.
Когда движение, вызванное перемещением лиц, улеглось, разговор внезапно, без всякой связи с предыдущим, перешел к вопросу о Марокко, о восточной войне и о затруднениях Англии на юге Африки.
Обсуждая эти вопросы, дамы, казалось, разыгрывали хорошо выученную благопристойную комедию, принятую в свете и повторяющуюся очень часто.
Вошла новая гостья, маленькая завитая блондинка; появление ее вызвало уход высокой дамы средних лет.
Заговорили о Линэ и о его шансах попасть в академию. Вновь пришедшая была твердо убеждена, что его побьет Кабанон-Леба, автор прекрасной стихотворной переделки «Дон Кихота» для театра.
– Знаете, эта вещь будет поставлена в «Одеоне» этой зимой.
– Вот как! Непременно пойду посмотреть, как ему удался этот литературный опыт.
Госпожа Вальтер отвечала любезно, спокойно и бесстрастно, ни на минуту не задумываясь над своими словами, так как у нее обо всем было готовое мнение.
Заметив, что становится темно, она велела подать лампы, продолжая слушать разговор, журчавший, как ручеек, и думая о том, что она забыла зайти в литографию за пригласительными карточками на предстоящий обед.
Она была несколько полна, еще хороша собой, в том критическом возрасте, когда закат женщины уже близок. Она еще держалась, но только благодаря тщательному уходу за собой, гигиене и различным кремам для кожи. Она производила впечатление благоразумной, сдержанной и рассудительной женщины – одной из тех женщин, суждения которых напоминают ровный, подстриженный французский сад. Гуляя в нем, вы не встретите ничего неожиданного, но в этом есть своя прелесть. У нее был тонкий, тактичный и верный ум, заменявший ей воображение, доброта, самоотверженность и спокойная благожелательность ко всему и ко всем.
Она заметила, что Дюруа не произнес еще ни слова, что никто к нему не обращается и что он, по-видимому, чувствует себя не вполне свободно, и, так как дамы все еще были заняты академией – излюбленным предметом их беседы, – она спросила:
– Ну а вы, господин Дюруа, вы должны быть осведомлены на этот счет лучше, чем кто бы то ни было, за кого вы подаете голос?
Он ответил без колебаний:
– В этом вопросе, сударыня, я меньшее значение придаю заслугам кандидатов, всегда спорным, нежели их возрасту и состоянию здоровья. Я стал бы справляться не о их заслугах, а о болезнях, которыми они страдают. Я не стал бы требовать от них стихотворного перевода произведений Лопе де Вега, а позаботился бы навести справки о состоянии их печени, сердца, почек, спинного мозга. На мой взгляд, в тысячу раз важнее хорошее расширение сердца, хорошая водянка, а лучше всего – начало паралича, чем сорок томов рассуждений об идее отечества и о поэзии варварских народов.
Эти слова были встречены удивленным молчанием. Госпожа Вальтер, улыбаясь, спросила:
– Почему же?
Он ответил:
– Потому, что во всякой вещи я отыскиваю лишь то удовольствие, которое оно может доставить женщинам. Академия интересует дам только тогда, когда какой-нибудь академик умирает. Чем больше их умирает, тем это вам приятнее. Но для того чтобы они умирали скорее, нужно выбирать стариков и больных.
Так как собеседницы продолжали выражать удивление, он добавил:
– Впрочем, я и сам, так же как вы, люблю прочесть в парижской хронике о кончине академика. Я тотчас задаю себе вопрос: «Кто его заменит?» – и составляю свой список кандидатов. Это игра, милая игра, в которую играют во всех парижских салонах при кончине каждого «бессмертного»: «игра в смерть и в сорок старцев»9.
Дамы, все еще не вполне пришедшие в себя от удивления, начали, однако, улыбаться – настолько верно было его замечание.
Он закончил, поднимаясь:
– Это вы, милостивые государыни, выбираете их, и выбираете только для того, чтобы они умирали. Назначайте же самых старых, самых дряхлых и не заботьтесь ни о чем остальном.
Затем он удалился, грациозно раскланявшись. Как только он скрылся за дверью, одна из дам заметила:
– Занятный молодой человек. Кто он такой?
Госпожа Вальтер ответила:
– Один из наших сотрудников. Он исполняет пока только мелкую газетную работу, но я не сомневаюсь, что он скоро выдвинется.
Дюруа весело, танцующей походкой, шел по бульвару Мальзерб, довольный своим удачным выступлением, и бормотал:
– Хорошее начало.
В тот вечер он помирился с Рашелью.
На следующей неделе произошли два важных события: он был назначен заведующим отделом хроники и приглашен на обед к госпоже Вальтер. Он сейчас же угадал связь между обоими этими событиями.
«Ви Франсез» была прежде всего коммерческим предприятием, так как патрон был человек коммерческий, для которого пресса и звание депутата служили только рычагами. Прикрываясь добродушием, он всегда действовал под веселой маской славного малого, но для дел своих, какого бы рода они ни были, он пользовался только такими людьми, которых он испытал, изучил, прощупал, людьми, которых он считал хитрыми, смелыми и ловкими. Дюруа в должности заведующего хроникой казался ему неоценимым.
До сих пор эту должность занимал секретарь редакции Буаренар, старый журналист, корректный, пунктуальный и робкий, как чиновник. В продолжение тридцати лет он перебывал секретарем в одиннадцати разных газетах, и это нисколько не отразилось на его взглядах или образе действий. Он переходил из одной редакции в другую, как переходят из одного ресторана в другой, едва замечая, что кушанья в них несколько разного вкуса. Ни политическими, ни религиозными вопросами он не интересовался. Он отдавался всей душой газете, какова бы она ни была, понимая свое дело, и был ценен своей опытностью. Работал он как слепой, который ничего не видит, как глухой, который ничего не слышит, как немой, который никогда ни о чем не говорит. В то же время он отличался необыкновенной профессиональной честностью и никогда не служил делу, которого не считал безусловно правильным, лояльным и корректным с точки зрения своего ремесла.
Вальтер хотя и ценил его, однако часто подумывал о том, чтобы передать отдел хроники кому-нибудь другому, так как этот отдел, по его словам, являлся сердцем газеты. Посредством хроники распространяются новости, рождаются слухи, влияющие на публику и на биржу. Нужно уметь вставить между заметкой о двух светских вечерах какую-нибудь важную новость, скорее подразумевающуюся, чем высказанную. Нужно одним намеком помочь угадать то, что требуется, опровергнуть слух так, чтобы он стал еще более достоверным, или утверждать так, чтобы никто не поверил тому, что утверждаешь. Нужно вести отдел таким образом, чтобы в хронике каждый находил ежедневно хоть одну интересную ему строчку, и тогда все будут ее читать. Нужно думать обо всем и о всех, о всех слоях общества, о всех профессиях, о Париже и о провинции, об армии и о художниках, о духовенстве и об университете, о должностных лицах и о куртизанках.
Человек, заведующий этим отделом и командующий целым батальоном репортеров, должен быть всегда начеку, всегда настороже; он должен быть недоверчивым, предусмотрительным, хитрым и ловким, он должен быть во всеоружии коварства и обладать безошибочным чутьем, чтобы моментально распознать ложный слух, чтобы уметь выбрать, что следует сказать и что следует скрыть, чтобы угадать, какое сообщение больше всего подействует на публику, и, кроме того, уметь преподнести его в такой форме, которая усиливала бы производимый им эффект.
Буаренару, несмотря на его многолетнюю опытность, не хватало ловкости и блеска; в особенности же ему не хватало природной пронырливости, необходимой для того, чтобы постоянно угадывать тайные мысли патрона.
Дюруа должен был поставить дело отлично, ибо он как нельзя больше подходил к составу редакции газеты, которая, по выражению Норбера де Варенна, «плавала по глубинам биржи и по мелям политики».
Вдохновителями и истинными сотрудниками «Ви Франсез» являлись с полдюжины депутатов, заинтересованных во всех спекуляциях, начинаемых или поддерживаемых ее издателем. В палате их называли «шайкой Вальтера» и завидовали огромным деньгам, которые они загребали вместе с ним, через его посредство.
Форестье, заведовавший политическим отделом, был только куклой в руках этих дельцов, исполнителем внушаемых ими проектов. Они давали ему материал для передовиц, которые он писал дома, в «спокойной обстановке», как он говорил.
Но для того чтобы придать газете литературный и парижский тон, были приглашены сотрудничать в ней два писателя, пользовавшиеся известностью каждый в своей области: Жак Риваль, составлявший текущую хронику, и Норбер де Варенн, писавший маленькие фельетоны, вернее, рассказы в новой манере.
Затем в толпе продажных писак на все руки подыскали по дешевой цене художественных, музыкальных и театральных критиков, специалиста по криминологии, специалиста по скачкам. Две дамы из общества под псевдонимами «Розовое домино» и «Белая лапка» поставляли великосветские новости, обсуждали вопросы моды, изящества, этикета, хорошего тона и сплетни из жизни высокопоставленных дам.
И «Ви Франсез» «плавала по глубинам и мелям», управляемая всеми этими разнородными кормчими.
Дюруа еще не перестал ликовать по поводу назначения его заведующим отделом хроники, когда получил маленькую визитную карточку, на которой значилось: «Господин и госпожа Вальтер просят господина Жоржа Дюруа пожаловать к ним на обед в четверг 20 января».
Эта новая удача, последовавшая так быстро за первой, так обрадовала его, что он поцеловал приглашение, точно это было любовное письмо. Затем он отправился к кассиру, чтоб уладить с ним важный денежный вопрос.
Заведующий отделом хроники обычно имеет особый бюджет, из которого он платит своим репортерам за те сообщения, хорошие или посредственные, которые они ему поставляют, как огородники поставляют свои овощи зеленщикам.
Для начала Дюруа были ассигнованы тысяча двести франков в месяц, из которых он рассчитывал удержать себе львиную долю.
Кассир, уступая его настойчивым требованиям, выдал ему наконец четыреста франков авансом. В первую минуту у Дюруа было твердое намерение отослать госпоже де Марель двести восемьдесят франков долгу, но он тотчас же рассчитал, что тогда у него останется на руках только сто двадцать франков – сумма, совершенно недостаточная для того, чтобы должным образом начать свою новую работу, – и отложил уплату долга на более отдаленные времена.
В продолжение двух дней он был занят своим новым устройством, так как получил особый стол и ящики для корреспонденции в огромной комнате, где помещалась вся редакция. Он занимал один угол комнаты, а в другом, склонившись над бумагами, сидел Буаренар, волосы которого, несмотря на его преклонный возраст, были черны как смоль.
Длинный стол посреди комнаты принадлежал «летучим» сотрудникам. Он обычно служил скамьей для сидения; на него усаживались, свесив ноги или же поджав их по-турецки. Иногда пять или шесть человек сразу сидели на корточках на этом столе в позе китайских болванчиков и прилежно играли в бильбоке.
Дюруа в конце концов тоже пристрастился к этому развлечению и делал в нем быстрые успехи благодаря руководству и наставлениям Сен-Потена.
Форестье, здоровье которого становилось все хуже, предоставил ему свое прекрасное новое бильбоке из антильского дерева, находя его немного тяжелым, и Дюруа, подбрасывая своей мощной рукой большой черный шар, привязанный к веревке, считал про себя: «Раз, два, три, четыре, пять, шесть».
Как раз в этот день, когда ему предстояло пойти на обед к госпоже Вальтер, он впервые сделал двадцать очков подряд. «Счастливый день, – подумал он, – мне все удается». Умение хорошо играть в бильбоке действительно считалось среди сотрудников «Ви Франсез» признаком некоторого превосходства.
Он рано ушел из редакции, чтобы успеть переодеться, и шел по Лондонской улице, как вдруг увидел перед собой небольшого роста женщину, напоминавшую походкой госпожу де Марель. Он почувствовал, как его бросило в жар, и сердце его сильно забилось. Он перешел на другую сторону улицы, чтобы увидеть ее в профиль. Она остановилась, чтобы тоже перейти улицу. Он убедился, что ошибся, и вздохнул с облегчением.
Он часто задавал себе вопрос, как ему себя вести при встрече с ней. Поклониться или сделать вид, что он ее не видит?
«Я ее не замечу», – подумал он.
Было холодно, канавки были подернуты льдом. Тротуары высохли и казались серыми в свете газовых фонарей.
Вернувшись домой, молодой человек подумал: «Мне нужно переменить квартиру. Эта мне теперь не годится». Он чувствовал радостное возбуждение, готов был бегать по крышам и повторял вслух, прогуливаясь между окном и кроватью: «Удача пришла! Да, это удача! Нужно написать отцу».
Он изредка писал отцу, и письма его всегда вносили радостное оживление в маленький нормандский кабачок, стоявший там, у дороги, на вершине холма, с которого виден Руан и широкая долина Сены.
Изредка и он получал голубой конверт, надписанный крупным дрожащим почерком, и неизменно находил одни и те же строки в начале отцовского письма: «Любезный сын, сим уведомляю, что мы – я и мать твоя – здоровы. Особенных новостей у нас нет. Впрочем, сообщаю тебе…»
Он близко принимал к сердцу все деревенские дела, новости о соседях, состояние пашни и урожая.
Он повторил, завязывая перед своим маленьким зеркальцем белый галстук: «Надо завтра же написать отцу. Если бы старик видел меня сегодня вечером в том доме, куда я иду, вот бы он удивился! Черт возьми! Сейчас я отправлюсь на обед, какой ему никогда и не снился!» И ему вдруг представилась их темная кухня позади большой пустой комнаты для посетителей, кастрюли, отбрасывающие желтые отблески вдоль стен, кошка на печке, мордой к огню, в позе скорчившейся химеры, деревянный стол, жирный от времени и пролитых жидкостей, с дымящейся миской супа на нем, сальная свеча, горящая между двумя тарелками. Он увидел также мужчину и женщину – отца и мать, – медленно, по-крестьянски, хлебающих суп маленькими глотками. Ему знакомы были мельчайшие морщинки на их старых лицах, малейшие движения их рук и головы. Он знал даже и то, о чем они говорят каждый вечер, сидя за ужином друг против друга. Он подумал: «Следовало бы навестить их».
Окончив свой туалет, он погасил лампу и спустился вниз. На внешнем бульваре на него накинулись проститутки. Он отвечал им, отдергивая руку: «Оставьте меня в покое!» – с глубоким презрением, точно они его оскорбляли уже тем, что обращались к нему. За кого они его принимают? Эти шлюхи не умеют различать мужчин… Черный фрак, надетый, чтобы идти на обед к очень богатым, очень известным, очень влиятельным людям, вызывал в нем такое чувство, словно он стал новым человеком, человеком из общества, из настоящего светского общества.
Он уверенно вошел в переднюю, освещенную высокими бронзовыми канделябрами, и непринужденным жестом отдал палку и пальто двум подбежавшим к нему лакеям.
Все залы были ярко освещены. Госпожа Вальтер принимала во второй из них, самой большой. Она встретила его очаровательной улыбкой, и он пожал руку двоим мужчинам, пришедшим раньше его, господину Фирмену и господину Ларош-Матье, депутатам, анонимным сотрудникам «Ви Франсез». Ларош-Матье пользовался в газете исключительным авторитетом благодаря своему влиянию в палате. Никто не сомневался в том, что со временем он станет министром. Затем пришли супруги Форестье, она – восхитительная в своем розовом туалете. Дюруа поразился, заметив ее интимность с обоими депутатами. Она больше пяти минут тихо беседовала с Ларош-Матье, отойдя с ним к камину. У Шарля был изнуренный вид. Он очень похудел за последний месяц и беспрестанно кашлял, повторяя: «Мне следовало бы решиться провести конец зимы на юге».
Норбер де Варенн и Жак Риваль пришли вместе. Потом в глубине комнаты отворилась дверь, и вошел Вальтер в сопровождении двух взрослых девушек, на вид лет шестнадцати – восемнадцати. Одна была некрасива, другая хорошенькая.
Дюруа был изумлен. Он знал, что патрон был человек семейный, но о его дочерях он всегда думал так, как думают о далеких странах, которых никогда не придется увидеть. К тому же он представлял их себе совсем маленькими, а перед ним были взрослые девицы. Он почувствовал легкое внутреннее смущение, вызванное этой неожиданностью.
Они поочередно протянули ему руки, сели за маленький, предназначенный для них столик и начали перебирать катушки шелка в корзиночке.
Ждали еще кого-то, все молчали, чувствовалось то особенное стеснение, какое обычно предшествует званым обедам, где после различно проведенного дня сходятся люди, не имеющие никаких точек соприкосновения.
Дюруа от нечего делать устремил взор на стены, и Вальтер издали спросил его, с явным желанием похвастаться своим добром:
– Вы рассматриваете мои картины? – подчеркнув при этом слово «мои». – Я вам сейчас покажу их.
И он взял лампу, чтобы можно было разглядеть все детали.
– Здесь пейзажи, – сказал он.
В центре висело большое полотно Гийома10, изображавшее нормандское побережье во время грозы. Под ним – «Лес» Арпиньи11, затем «Алжирская равнина» Гийоме12, с верблюдом на горизонте, с большим верблюдом на длинных ногах, похожим на какой-то странный монумент.
Вальтер перешел к следующей стене и возвестил тоном церемониймейстера:
– Великие мастера!
Это были четыре картины: «Посещение больницы» Жерве13, «Жница» Бастьен-Лепажа14, «Вдова» Бугро15 и «Казнь» Жан-Поля Лорана16. Последняя картина изображала вандейского священника, которого расстреливал у церковной ограды отряд «синих»17.
Улыбка пробежала по серьезному лицу патрона, когда он перешел к следующей стене.
– Здесь легкий жанр, – сказал он.
Прежде всего бросалась в глаза небольшая картина Жана Беро18 под названием «Вверху и внизу». Она изображала хорошенькую парижанку, взбирающуюся по лесенке едущего трамвая. Ее голова – уже на уровне империала, и мужчины, сидящие на скамейке, с жадным любопытством приветствуют появление юного личика, в то время как стоящие внизу, на площадке, смотрят на ноги молодой женщины с различным выражением лица – одни с досадой, другие с вожделением.
Вальтер, держа лампу в руке, повторял с лукавым смешком:
– Каково? Забавно? Правда ведь забавно?
Затем он осветил «Спасение утопающей» Ламбера19. Посреди обеденного стола, после трапезы, котенок, присев на задние лапки, с недоумением и беспокойством рассматривает муху, попавшую в стакан воды. Он уже поднял одну лапку, готовясь схватить муху быстрым движением. Но еще не решился, колеблется. Что-то он сделает?
Затем патрон показал «Урок» Детайля20, изображающий солдата в казарме, обучающего пуделя бить в барабан. При этом он заметил:
– Остроумно!
Дюруа одобрительно смеялся и восхищался:
– Прелестно, прелестно, пре…
Он внезапно умолк, услыхав позади себя голос госпожи де Марель, которая только что вошла.
Патрон продолжал освещать картины, комментируя их.
Теперь он показывал акварель Мориса Лелуара21 «Препятствие». Она изображала портшез, которому преграждал путь бой двух уличных молодцов, дравшихся, как геркулесы. Из окошечка портшеза выглядывало очаровательное женское личико, смотревшее… смотревшее… без нетерпения, без страха, даже с некоторым восхищением на борьбу этих скотов.
Вальтер продолжал:
– У меня есть картины еще в других комнатах, но они принадлежат кисти менее знаменитых художников. Здесь – мой «Квадратный зал». Сейчас я покупаю произведения молодых, совсем молодых художников и держу их пока в задних комнатах, ожидая, когда авторы их прославятся.
Затем он произнес шепотом:
– Сейчас самый подходящий момент покупать картины. Художники подыхают с голоду. Они все сидят без гроша… без гроша…
Но Дюруа ничего не видел и слушал, не понимая. Госпожа де Марель была здесь, позади него. Что ему делать? Поклониться? А вдруг она отвернется от него или скажет ему какую-нибудь дерзость? Но если он не подойдет к ней, что подумают окружающие?
Он решил: «Во всяком случае, надо выиграть время». Он был так взволнован, что подумал даже, не притвориться ли ему больным и не уйти ли домой.
Осмотр картин был закончен. Патрон поставил лампу на место и пошел здороваться с новой гостьей, между тем как Дюруа, уже один, снова принялся рассматривать картины, точно он никак не мог насмотреться на них.
Он терял голову. Что ему делать? Он слышал голоса, отрывки разговора. Госпожа Форестье позвала его:
– Послушайте, господин Дюруа.
Он поспешил к ней. Она хотела его познакомить с одной своей приятельницей, которая устраивала бал и желала, чтобы об этом появилась заметка в хронике «Ви Франсез».
Он пробормотал:
– Непременно, сударыня, непременно.
Госпожа де Марель находилась теперь совсем близко от него. Он не осмеливался повернуться, чтобы уйти.
Вдруг ему показалось, что он сошел с ума, – она сказала громко:
– Здравствуйте, Милый друг! Что это, вы не хотите меня узнавать?
Он стремительно обернулся. Она стояла перед ним, улыбаясь, глядя на него весело и приветливо. И протягивала ему руку.
Он взял ее, трепеща, опасаясь какой-нибудь хитрости или ловушки. Она прибавила искренне:
– Что с вами случилось? Вас совсем не видно.
Он залепетал, тщетно стараясь овладеть собой:
– У меня была масса дел, масса дел. Господин Вальтер возложил на меня новую обязанность, которая требует от меня бездны работы.
Продолжая прямо смотреть на него, причем во взгляде ее он не мог прочесть ничего, кроме расположения, она ответила:
– Я знаю, но это не основание забывать своих друзей.
Их разлучило появление толстой дамы, декольтированной, с красными руками, с красными щеками, одетой и причесанной с претензией на изящество; она ступала так грузно, что при каждом шаге чувствовалась увесистость ее ляжек.
Заметив, что ей оказывают большое внимание, Дюруа спросил у госпожи Форестье:
– Кто эта особа?
– Виконтесса де Персемюр, подписывающаяся «Белая лапка».
Он был поражен и едва удержался от того, чтобы не расхохотаться.
– «Белая лапка»! «Белая лапка»! А я-то представлял себе молодую женщину вроде вас! Так вот она какая. «Белая лапка»! Да, она недурна! Недурна!
Слуга, появившийся в дверях, возвестил:
– Кушать подано.
Обед был банален и весел. Это был один из тех обедов, на которых говорят обо всем и ни о чем. За столом Дюруа оказался между старшею некрасивою дочерью патрона Розой и госпожою де Марель. Соседство последней его несколько смущало, хотя у нее был очень непринужденный вид и она болтала со свойственным ей остроумием. Вначале он стеснялся, чувствовал себя неловко, неуверенно, словно музыкант, потерявший верный тон. Но мало-помалу уверенность вернулась к нему, и взгляды их, беспрестанно встречаясь, вопрошали друг друга и сливались с прежней, почти чувственной интимностью.
Вдруг он почувствовал, как что-то коснулось под столом его ноги. Он сделал осторожное движение и встретился с ногой соседки, не отстранившейся при этом прикосновении. В этот момент они не разговаривали друг с другом, обернувшись каждый к своему соседу по другую сторону.
Дюруа, с бьющимся сердцем, еще немного подвинул свое колено. Ему ответили легким пожатием. Тогда он понял, что их связь возобновится.
О чем они говорили потом? О пустяках. Но их губы дрожали всякий раз, когда они взглядывали друг на друга.
Молодой человек, желая все же быть любезным с дочерью своего патрона, время от времени обращался к ней с какой-нибудь фразой. Она отвечала так же, как ее мать, никогда не задумываясь над ответом.
По правую руку Вальтера с видом принцессы сидела виконтесса де Персемюр. Дюруа еле удерживался от смеха, глядя на нее; он тихонько спросил у госпожи де Марель:
– Вы знаете другую, ту, которая подписывается «Розовое домино»?
– Да, отлично знаю, баронесса Ливар.
– Та тоже в таком роде?
– Нет. Но такая же забавная шестидесятилетняя старуха, сухая, как палка, с накладными буклями, со вставными зубами – туалеты и суждения времен Реставрации…
– Где они выкопали этих литературных чудовищ?
– Обломки знати всегда встречают хороший прием в среде разбогатевших буржуа.
– И это единственная причина?
– Единственная.
Затем между патроном, обоими депутатами, Норбером де Варенном и Жаком Ривалем завязался политический спор, продолжавшийся вплоть до десерта.
Когда гости снова перешли в гостиную, Дюруа опять подошел к госпоже де Марель и, заглянув ей в глаза, спросил:
– Вы позволите мне проводить вас сегодня?
– Нет.
– Почему?
– Потому что мой сосед Ларош-Матье отвозит меня домой каждый раз, как я здесь обедаю.
– Когда я вас увижу?
– Приходите завтра ко мне завтракать.
И они расстались, ничего больше не сказав. Дюруа скоро ушел, найдя вечер скучным. Спускаясь по лестнице, он нагнал Норбера де Варенна, который тоже уходил. Старый поэт взял его под руку. Не опасаясь больше соперничества молодого человека в газете, так как они работали в совершенно различных областях, он проявлял теперь к нему стариковскую благосклонность.
– Не проводите ли вы меня немного? – сказал он.
Дюруа ответил:
– С удовольствием, дорогой мэтр.
И они медленно пошли по бульвару Мальзерб. Париж был почти безлюден в эту ночь. Это была холодная ночь, одна из тех ночей, когда пространство кажется необъятнее, звезды выше, когда в воздухе веет ледяное дыхание, несущееся откуда-то из далеких сфер, еще более далеких, чем небесные светила.
Первые минуты они оба молчали. Потом Дюруа, чтобы сказать что-нибудь, произнес:
– Этот Ларош-Матье производит впечатление очень умного и образованного человека.
Старый поэт пробормотал:
– Вы находите?
Молодой человек удивился и нерешительно сказал:
– Да; говорят, что он один из самых даровитых людей в палате.
– Возможно. Среди слепых и кривой кажется королем. Все эти люди – ничтожества, так как все их мысли заключены между двумя стенами – между наживой и политикой. Это, мой милый, ограниченные люди, с которыми невозможно ни о чем говорить, ни о чем из того, что нам дорого. Ум их заплесневел, застоялся, как Сена у Аньера. Ах, как трудно найти человека с размахом мысли, дающим вам ощущение необъятного простора, какое испытываешь на берегу моря! Я знавал нескольких таких людей – их уже нет в живых.
Норбер де Варенн говорил ясным, но приглушенным голосом, который звонко зазвучал бы среди тишины ночи, если бы он дал ему волю. Он казался крайне взволнованным и печальным, охваченным той печалью, которая подчас гнетет душу, заставляя ее содрогаться, как содрогается земля на морозе.
Он продолжал:
– Впрочем, не все ли равно, немного больше или немного меньше ума – ведь все равно все исчезнет.
Он замолчал. Дюруа, у которого было очень легко на сердце в этот вечер, сказал, улыбаясь:
– Вы сегодня мрачно настроены, дорогой мэтр.
Поэт ответил:
– Это мое обычное настроение, дитя мое, и с вами будет то же через несколько лет. Жизнь – это гора. Пока взбираешься, смотришь на вершину и радуешься; но, достигнув вершины, неожиданно видишь спуск, в конце которого – смерть. Взбираешься медленно, а спускаешься быстро. В вашем возрасте человек настроен радостно. Он надеется на многое такое, что никогда не сбывается. В моем – не ожидаешь уже ничего… кроме смерти.
Дюруа засмеялся:
– Черт возьми, от ваших слов меня мороз по коже продирает.
Норбер де Варенн продолжал:
– Нет, сейчас вы меня не понимаете, но когда-нибудь вы вспомните мои слова.
Видите ли, наступает день, и для многих он наступает очень рано, когда смеху приходит конец, потому что позади всего, на что смотришь, начинаешь замечать смерть.
О! Сейчас вы даже не понимаете этого слова – смерть. В вашем возрасте оно – пустой звук, а в моем – оно ужасно.
Да, вдруг начинаешь понимать смерть, неизвестно почему и по какому поводу, и с этого момента все в жизни меняет свой облик. Вот уже пятнадцать лет, как смерть гложет меня, словно забравшийся в меня червь. Я чувствую, как постепенно, изо дня в день, из часа в час, она подтачивает меня, словно дом, который должен рухнуть. Она так изменила меня во всех отношениях, что я сам себя не узнаю. Во мне не осталось ничего напоминающего того бодрого, радостного и сильного человека, каким я был в тридцать лет. Я следил за тем, как она окрашивала мои черные волосы в белый цвет. И с какой злобной и искусной медлительностью! Она отняла у меня мою упругую кожу, мускулы, зубы, все мое прежнее тело и оставила мне только тоскующую душу, которую тоже скоро возьмет. Да, она искрошила меня, подлая! Незаметно и страшно, секунда за секундой, работала она над разрушением всего моего существа. И теперь я чувствую смерть во всем, к чему бы я ни прикоснулся. Каждый шаг приближает меня к ней, каждое движение, каждый вздох ускоряет ее отвратительную работу. Дышать, спать, пить, есть, работать, мечтать – все это значит умирать. В конце концов, жить – это тоже значит умирать.
О, вы узнаете все это! Если бы вы подумали об этом хоть четверть часа, вы бы все поняли… Чего вы ждете? Любви? Еще несколько поцелуев – и вы утратите способность ею наслаждаться. Чего еще? Денег? Для чего? Чтобы покупать женщин? Завидная доля! Чтобы объедаться, жиреть и кричать напролет целые ночи от припадков подагры?
Еще чего? Славы? К чему она, когда уже ушла любовь?
Ну а что же после всего этого? В конце концов всегда смерть.
Я вижу теперь смерть так близко, что у меня часто бывает желание протянуть руку и оттолкнуть ее. Она покрывает всю землю и заполняет пространство… Я встречаю ее всюду. Насекомые, раздавленные посреди дороги, осыпающиеся листья, седой волос в бороде друга – все это терзает мне душу и кричит: «Вот она!»
Она отравляет мне все, что я делаю, все, что я вижу, все, что я ем и пью, все, что я люблю, – лунный свет, восход солнца, необъятное море, прекрасные реки, воздух летних вечеров, дышать которым так сладко!
Он шел медленно, слегка задыхаясь, грезя вслух, почти забыв о том, что кто-то его слушает.
Он продолжал:
– И никогда ни одно существо не возвращается назад, никогда… Можно сохранить формы – статуи, слепки, воспроизводящие данный предмет, – но мое тело, мое лицо, мои мысли, мои желания никогда не возродятся. Правда, появятся миллионы, миллиарды существ, у которых на нескольких квадратных сантиметрах будут так же расположены нос, глаза, лоб, щеки, рот, у которых будет такая же душа, как у меня, но «я» не вернусь, и ничто из моего существа не появится вновь в этих бесчисленных и различных творениях, бесконечно различных, несмотря на их относительное сходство.
За что ухватиться? К кому обратить вопль отчаяния? Во что верить? Все религии, с их детской моралью, с их эгоистическими обещаниями, нелепы, чудовищно глупы. Одна только смерть несомненна.
Он остановился, взял Дюруа за отвороты пальто и сказал с расстановкой:
– Думайте об этом, молодой человек, думайте дни, месяцы, годы – и жизнь представится вам совсем в другом свете. Постарайтесь освободиться от всего того, что вас связывает, сделайте сверхъестественное усилие, чтобы отрешиться при жизни от вашего тела, ваших интересов, ваших мыслей, от всего человечества и заглянуть дальше – и вы поймете, как мало значения имеют споры романтиков с натуралистами или обсуждение бюджета…
Он пошел быстрее.
– Вы также узнаете весь ужас безнадежности. Вы будете метаться, утопая, погибая в волнах сомнения. Вы будете кричать во все стороны: «Помогите!» – но никто вам не ответит. Вы будете протягивать руки, будете молить о помощи, о любви, об утешении – но никто не придет к вам. Отчего мы так страдаем? Оттого, должно быть, что мы рождаемся на свет не для духовной, а для материальной жизни, но способность мыслить создала разлад между нашим развивающимся умом и неизменными условиями нашего существования.
Посмотрите на людей посредственных: пока какое-нибудь несчастье не обрушится на них, они чувствуют себя удовлетворенными и не ощущают общего страдания. Животные также не испытывают его.
Он снова замолчал, подумал несколько секунд, потом сказал с усталым и покорным видом:
– Я – погибшее существо. У меня нет ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры, ни жены, ни детей, ни Бога.
И прибавил после паузы:
– У меня есть только поэзия.
Потом, подняв голову к небу, где сияла бледная луна, он продекламировал:
Они дошли до моста Согласия, молча перешли его, потом прошли мимо Пале-Бурбон. Норбер де Варенн снова заговорил:
– Женитесь, мой друг, вы не знаете, что значит быть одиноким в мои годы. Одиночество наводит на меня теперь ужасную тоску; одиночество дома, вечером, у очага… В такие часы мне кажется, что я один на земле, совсем один и окружен неведомыми опасностями, таинственными и страшными; и стена, отгораживающая меня от соседа, которого я не знаю, отдаляет его от меня так же, как от далеких звезд, видных из моего окна. Какая-то лихорадка охватывает меня, лихорадка скорби и страха, и безмолвие стен приводит меня в отчаяние. Как бесконечно, как печально безмолвие комнаты, в которой живешь один! Это безмолвие угнетает не только тело, но и душу, и каждый шорох, каждый скрип мебели заставляет содрогаться, потому что каждый звук является неожиданным в этом мрачном жилище.
Он помолчал еще немного, потом прибавил:
– Хорошо все-таки на старости лет иметь детей!
Они дошли до середины улицы Бургонь. Поэт остановился перед высоким домом, позвонил, пожал руку Дюруа и сказал ему:
– Забудьте всю эту старческую болтовню, молодой человек, и живите сообразно вашему возрасту, до свиданья!
И он исчез в темных сенях.
Дюруа продолжал свой путь с тяжелым сердцем. У него было такое чувство, словно ему показали яму, наполненную костями мертвецов, яму, в которую неминуемо придется когда-нибудь упасть и ему. Он прошептал:
– Черт возьми, должно быть, ему не очень-то весело живется. Я бы не согласился сесть в кресло первого ряда, чтобы присутствовать при смотре его мыслей, черт бы его побрал!
Остановившись, чтобы пропустить надушенную женщину, которая вышла из кареты и возвращалась домой, он глубоко, жадно вдохнул аромат вербены и ириса, пронесшийся в воздухе. Внезапно воспоминание о госпоже де Марель, которую ему предстояло увидеть завтра, охватило все его существо, и он весь затрепетал от радостной надежды.
Все улыбалось ему, жизнь встречала его ласково. Как хорошо, когда сбываются надежды!
Он заснул, опьяненный радостью, и встал рано, чтобы перед свиданием пройтись по авеню Булонского леса.
Ветер переменился, погода за ночь стала мягче, солнце грело, словно в апреле. Все любители Булонского леса вышли на прогулку в это утро, повинуясь призыву ясной и теплой погоды.
Дюруа шел медленно, упиваясь свежим воздухом, сочным, словно весенний плод. Он миновал Триумфальную арку и пошел по большой аллее, рядом с которой шла дорожка для верховой езды. Он смотрел на едущих рысью или галопом мужчин и женщин, богатых светских людей, и почти не завидовал им теперь. Почти всех их он знал по именам, знал цифру их состояний и скрытые стороны их жизни, так как его профессия сделала из него нечто вроде справочника парижских знаменитостей и скандалов.
Проезжали амазонки, стройные, затянутые в темное сукно, с высокомерным и неприступным видом, свойственным многим женщинам, когда они сидят на лошади; Дюруа забавлялся, произнося вполголоса, как читают в церквах молитвы, имена, титулы и звания любовников, которых они имели или которых им приписывали; иногда, вместо того чтобы сказать: «Барон де Танкеле… Князь де Латур-Ангеран», он бормотал: «Лесбос: Луиза Мишо из “Водевиля”… Роза Маркетен из “Оперы”…»
Эта игра очень его забавляла, словно он констатировал, что под строгой оболочкой приличий в человеке скрывается бесконечная и глубокая низость, и это сознание радовало, возбуждало и ободряло его.
Он произнес вслух:
– Толпа лицемеров!
И стал искать глазами тех наездников, о которых рассказывали самые грязные истории.
Среди них было много таких, которых подозревали в шулерстве, для которых клубы, во всяком случае, являлись крупным источником дохода, единственным и несомненно нечистым источником.
Другие, лица весьма прославившиеся, жили исключительно на средства своих жен, что было всем известно; третьи – на средства своих любовниц – так утверждали в свете. Многие платили свои долги (поступок, заслуживающий уважения), но никто не знал, где они доставали нужные для этого деньги (довольно подозрительная тайна). Здесь были финансовые дельцы, огромное состояние которых имело своим источником кражу, но которых принимали всюду, в самых аристократических домах. Были лица, пользовавшиеся таким почетом, что мелкие буржуа при встрече с ними снимали шляпу, хотя наглые спекуляции их в больших национальных предприятиях не составляли тайны ни для кого из тех, кто знал подоплеку света.
У всех этих господ был высокомерный вид, наглый взгляд, презрительная улыбка – и у тех, кто носил бакенбарды, и у тех, кто носил только усы.
Дюруа продолжал смеяться, повторяя:
– Да, нечего сказать, шайка жуликов, проходимцев!
Но вот быстро проехала прелестная открытая низенькая коляска, запряженная двумя белыми лошадками с развевающимися гривами и хвостами; ими правила молодая белокурая женщина небольшого роста – известная куртизанка; позади нее сидели два грума. Дюруа остановился. У него было желание поклониться, аплодировать этой женщине, сделавшей карьеру с помощью любви и дерзко выставляющей напоказ – здесь, в часы гулянья этих лицемерных аристократов, – кричащую роскошь, заработанную ею в постели. Быть может, он смутно чувствовал между собой и ею что-то общее, какое-то сходство натур, чувствовал, что они принадлежат к одной породе, что у них один и тот же душевный склад и что его успех будет основан на смелых действиях такого же характера.
Назад он шел медленнее, испытывая какое-то чувство удовлетворения, и явился к своей прежней любовнице немного раньше назначенного времени.
Она встретила его поцелуем, точно между ними вовсе не было разрыва, и даже на несколько минут забыла благоразумную осторожность, которая обычно удерживала ее от проявлений нежности, когда она была у себя дома. Потом сказала, целуя завитые кончики его усов:
– Ты не знаешь, милый, какое у меня огорчение. Я рассчитывала провести с тобой медовый месяц, и вдруг муж свалился мне на голову на шесть недель: он взял отпуск. Но я не хочу оставаться все шесть недель без тебя, особенно после нашей маленькой размолвки, и вот что я придумала. В понедельник ты придешь к нам обедать, я ему уже говорила о тебе. Я познакомлю тебя с ним.
Дюруа колебался, несколько смущенный: ему еще никогда не случалось встречаться лицом к лицу с человеком, женой которого он обладал. Он боялся, чтобы его не выдало что-нибудь – неловкий взгляд, слово, какая-нибудь мелочь.
Он пробормотал:
– Нет, я предпочитаю не знакомиться с твоим мужем.
Очень удивленная, стоя перед ним с широко раскрытыми, полными недоумения глазами, она настаивала:
– Да почему же? Что за чудачество! Ведь это самая обыкновенная вещь! Право, я не думала, что ты так глуп!
Он обиделся:
– Ну хорошо, я приду обедать в понедельник.
Она прибавила:
– Чтобы не возбудить подозрений, я приглашу супругов Форестье, хотя я терпеть не могу принимать у себя гостей.
До самого понедельника Дюруа совсем не думал о предстоящем свидании, но, поднимаясь по лестнице к госпоже де Марель, он почувствовал странное беспокойство – не потому, чтобы ему было неловко пожать руку мужу, есть его хлеб, пить его вино, нет, он просто боялся чего-то, сам не зная чего.
Его проводили в гостиную, и он стал ждать, как всегда. Затем дверь спальни отворилась, и он увидел высокого человека с седой бородой, с орденом в петлице, очень солидного и корректного, который подошел к нему и с изысканной вежливостью сказал:
– Моя жена много мне говорила о вас, сударь, и я очень рад с вами познакомиться.
Дюруа сделал шаг навстречу ему, стараясь придать своему лицу выражение чрезвычайной сердечности, и с преувеличенным жаром пожал протянутую ему хозяином руку. Потом сел, не зная, о чем заговорить.
Господин де Марель подбросил в камин полено и спросил:
– Вы давно занимаетесь журналистикой?
Дюруа ответил:
– Всего лишь несколько месяцев.
– Вот как! Вы быстро сделали карьеру.
– Да, довольно быстро.
И он принялся говорить о чем попало, не особенно задумываясь над своими словами, пуская в ход все те общие места, какими обычно обмениваются люди, совершенно не знающие друг друга. Теперь он успокоился и начинал находить положение очень забавным. Он смотрел на серьезное и важное лицо господина де Мареля, чувствуя желание расхохотаться, и думал: «Я тебе наставил рога, старина, я тебе наставил рога». И он испытывал глубокое, порочное удовлетворение, радость вора, который украл так ловко, что его даже не подозревают, – преступную, восхитительную радость. Ему вдруг захотелось сделаться другом этого человека, добиться его доверия, заставить его рассказать все сокровенные тайны его жизни.
Госпожа де Марель вошла в комнату и, бросив на них улыбающийся и непроницаемый взгляд, подошла к Дюруа, который в присутствии мужа не осмелился поцеловать ей руку, как он это делал всегда.
Она была весела и спокойна, как женщина, привыкшая ко всему и в своем откровенном цинизме находившая эту встречу естественной и простой. Появилась Лорина и с более серьезным, чем обычно, видом подставила Жоржу свой лобик: она стеснялась в присутствии отца. Мать сказала ей:
– Что ж ты не называешь его сегодня Милым другом?
Девочка покраснела, словно по отношению к ней проявили большую нескромность, словно эти слова раскрыли ее секрет, раскрыли глубокую и немного преступную тайну ее сердца.
Когда приехали Форестье, все ужаснулись виду Шарля. Он ужасно похудел и побледнел за одну неделю и кашлял не переставая. Он сообщил, что они в будущий четверг едут в Канн по настоятельному требованию врача.
Они ушли рано, и Дюруа сказал, покачав головой:
– Кажется, дела его плохи. Он недолго протянет.
Госпожа де Марель подтвердила спокойным тоном:
– Да, он конченый человек! Вот кому посчастливилось найти хорошую жену.
Дюруа спросил:
– Она ему много помогает?
– Можно сказать, что она делает все. Она в курсе всех дел, всех знает, хотя кажется, что она ни с кем не поддерживает знакомства; она добивается всего, чего хочет, когда хочет и как хочет. О, это тонкая, ловкая и хитрая женщина, каких мало. Настоящее сокровище для человека, который хочет сделать карьеру.
Жорж спросил:
– Она, конечно, скоро снова выйдет замуж?
– Да. Я бы даже не удивилась, если бы узнала, что она уже имеет в виду кого-нибудь… какого-нибудь депутата… если только… он захочет… потому что могут встретиться серьезные препятствия… морального порядка… Впрочем, я ничего не знаю.
Господин де Марель проворчал с ленивым раздражением:
– Ты всегда полна неуместных подозрений. Не будем вмешиваться в чужие дела. Пусть каждый поступает по своей совести. Хорошо было бы, если бы все люди руководствовались этим правилом.
Дюруа ушел взволнованный, с неясными планами и предположениями в голове.
На следующий день он отправился к Форестье и застал их почти готовыми к отъезду. Шарль лежал на диване, преувеличенно тяжело дыша, и повторял:
– Я должен был бы уехать месяц тому назад.
Потом он дал Дюруа целый ряд наставлений относительно газеты, хотя все уже было улажено и решено с Вальтером. Уходя, Жорж крепко пожал руку приятелю:
– Ну, дружище, до скорого свидания!
Когда же госпожа Форестье вышла проводить его, он с живостью сказал ей:
– Вы не забыли нашего договора? Ведь мы друзья и союзники, не правда ли? Значит, если я вам понадоблюсь для чего бы то ни было, не стесняйтесь. Телеграмма или письмо – и я тотчас буду к вашим услугам.
Она прошептала:
– Спасибо, я не забуду.
И ее взгляд говорил тоже: «Спасибо», – но более глубоко и нежно.
Спускаясь по лестнице, Дюруа встретил медленно поднимавшегося де Водрека, которого он уже раз встретил у госпожи Форестье. Граф казался грустным, быть может, вследствие этого отъезда.
Желая показаться светским человеком, журналист почтительно поклонился.
Де Водрек ответил вежливо, но немного высокомерно.
В четверг вечером супруги Форестье уехали.
