V
Прошло два месяца; приближался сентябрь, а наступление блестящей карьеры, на которую надеялся Дюруа, казалось ему еще очень отдаленным. Больше всего его огорчала незаметность его общественного положения, но он не знал, каким путем достичь высот, на которых можно добыть уважение, могущество и деньги. Он чувствовал себя запертым, навеки замурованным в своей жалкой профессии репортера и не видел возможности какого-либо выхода. Его ценили, но обращались с ним сообразно его рангу. Даже Форестье, которому он оказывал массу услуг, не приглашал его больше обедать и относился к нему как к подчиненному, хотя и продолжал говорить ему «ты» как другу.
Правда, время от времени Дюруа удавалось при случае печатать свои статейки. Благодаря своей хронике он приобрел известную легкость стиля и такт, которого ему недоставало раньше, когда он писал свою вторую статью об Алжире, так что теперь его заметкам на злобу дня не угрожало больше опасности быть отвергнутыми. Но от этого до возможности выбирать темы самостоятельно, по своему желанию, или обсуждать политические вопросы в качестве компетентного судьи было такое же расстояние, как между положением кучера и владельца экипажа, который правит им сам на прогулке по авеню Булонского леса. Особенно угнетало его сознание, что перед ним закрыты двери большого света, что у него нет знакомых, которые относились бы к нему как к равному, что у него не устанавливается близость с женщинами, хотя некоторые актрисы, пользующиеся известностью, проявляли к нему интерес и принимали запросто.
Он знал, по опыту знал, что все они, светские дамы и захудалые актрисы, испытывают по отношению к нему какое-то странное влечение, мгновенно зарождающуюся симпатию, и с терпением стреноженной лошади он ждал минуты, когда познакомится с теми из них, от кого может зависеть его будущее.
У него часто бывало желание посетить госпожу Форестье, но унизительное воспоминание об их последней встрече удерживало его от этого. Кроме того, он ждал приглашения со стороны ее мужа. Он вспомнил о госпоже де Марель и о том, что она просила навестить ее, и отправился к ней как-то после обеда, когда ему было нечего делать.
«До трех часов я всегда дома», – предупредила она его.
В половине третьего он позвонил у ее дверей. Она жила на улице Вернейль, на пятом этаже. На звонок вышла открыть дверь горничная, молоденькая растрепанная служанка. Поправляя чепчик, она сказала ему:
– Госпожа де Марель дома, но не знаю, встала ли она. – И распахнула незапертую дверь в гостиную.
Дюруа вошел. Это была довольно большая комната, скудно меблированная и имевшая неряшливый вид. Выцветшие старые кресла были расставлены вдоль стен так, как вздумалось их поставить служанке; ни на одном предмете не лежало отпечатка изысканной заботливости женщины, любящей свое жилище. На стенах криво висели четыре жалкие картины, небрежно прикрепленные при помощи шнурков неравной длины; они изображали лодку на реке, корабль в море, мельницу среди равнины и дровосека в лесу. Чувствовалось, что они давно уже висят так, забытые равнодушной хозяйкой.
Дюруа сел и стал ждать. Он ждал долго. Наконец дверь отворилась и вбежала госпожа де Марель в японском пеньюаре из розового шелка, на котором были вышиты золотые пейзажи, голубые цветы и белые птицы.
Она воскликнула:
– Представьте себе, я была еще в постели. Как это мило с вашей стороны, что вы пришли ко мне! Я была убеждена, что вы обо мне забыли.
С восхищенным видом она протянула ему обе руки, и Дюруа, почувствовавший себя в этой скромной комнате непринужденно, взял ее руки и поцеловал одну из них, как это сделал однажды при нем Норбер де Варенн.
Она усадила его; потом, осмотрев с ног до головы, сказала:
– Как вы изменились! Ваша внешность очень выиграла. Париж хорошо на вас действует. Ну, рассказывайте мне новости.
Они сейчас же принялись болтать как старые знакомые, чувствуя, как внезапно зарождается у них взаимная симпатия, как устанавливаются между ними доверие, близость и приязнь, которые в пять минут делают друзьями два существа одного характера и одной породы.
Вдруг молодая женщина прервала разговор и сказала с удивлением:
– Как это странно, что я так с вами болтаю. Мне кажется, что я вас знаю лет десять. Я уверена, что мы будем добрыми приятелями. Хотите?
Он ответил:
– О, конечно!
А улыбка его говорила еще больше.
Он находил ее очень соблазнительной в этом ярком и нежном пеньюаре, менее тонкой, чем та, другая, в белом, менее женственной, менее изящной, но более возбуждающей, более пикантной.
Находясь возле госпожи Форестье, одновременно привлекавшей и останавливавшей его своей приветливо-холодной улыбкой, говорившей, казалось: «Вы мне нравитесь» – и в то же время: «Берегитесь»; улыбкой, истинного смысла которой он никак не мог уловить, он испытывал желание броситься к ее ногам или покрыть поцелуями нежное кружево ее корсажа, медленно вдыхая теплый аромат ее груди. Возле госпожи де Марель он ощущал более грубое, более определенное желание – желание, заставлявшее его трепетать при виде форм ее тела, обрисовывавшихся под легким шелком.
Она без умолку болтала, приправляя каждую фразу свойственным ей легким остроумием, так мастеровой применяет какой-либо прием, который другим кажется очень трудным и вызывает всеобщее удивление. Он слушал, думая про себя: «Это не мешает запомнить. Можно писать очаровательные парижские хроники, заставляя ее болтать по поводу событий дня».
Кто-то тихо, очень тихо постучал в дверь. Она крикнула:
– Можешь войти, милочка!
Девочка вошла, прямо подошла к Дюруа и протянула ему руку.
Мать с изумлением прошептала:
– Это настоящая победа. Я ее совсем не узнаю.
Поцеловав девочку, молодой человек усадил ее рядом с собой и с серьезным видом стал ласково расспрашивать ее о том, как она проводила время после их встречи. Она отвечала своим тоненьким, нежным, как флейта, голоском с важным видом взрослой особы.
Пробило три часа. Журналист встал.
– Приходите почаще. – сказала госпожа де Марель. – Мы будем болтать, как сегодня. Это доставит мне большое удовольствие. А почему это вас больше не видно у Форестье?
Он ответил:
– Это не вызвано никакой серьезной причиной. Я был очень занят. Надеюсь, что как-нибудь на днях мы там встретимся.
И он вышел с сердцем, полным смутной надежды.
Он не рассказал Форестье об этом визите.
Но в течение последующих дней он хранил воспоминание о нем, больше чем воспоминание, ощущение какого-то нереального, но постоянного присутствия этой женщины. Ему казалось, что он завладел частицей ее самой: ее телесный образ стоял у него перед глазами, а сладость ее духовного существа проникла в сердце. Мысль о ней неотступно преследовала его, как это бывает иногда, после того как проведешь несколько очаровательных часов возле любимого человека. Это какая-то одержимость, какое-то подчинение, странное, интимное, неясное, волнующее и восхитительное именно в силу своей таинственности.
Через несколько дней он пришел к ней снова. Горничная провела его в гостиную, и сейчас же появилась Лорина.
На этот раз она уже не протянула руки, а подставила для поцелуя свой лобик и сказала:
– Мама велела мне попросить вас подождать ее. Она выйдет через четверть часа, потому что еще не одета. Я посижу с вами.
Дюруа, которого забавляли церемонные манеры девочки, ответил:
– Отлично, мадемуазель, я с удовольствием проведу с вами четверть часа. Но предупреждаю: я совсем несерьезен. Я играю по целым дням. И потому предлагаю вам поиграть в кошку и мышку.
Девочка стояла пораженная. Потом она улыбнулась, как улыбнулась бы взрослая женщина, выслушав предложение, несколько шокирующее и удивляющее ее, и прошептала:
– В комнатах не играют.
Он возразил:
– Мне все равно. Я играю везде. Ну, ловите меня.
Он начал кружиться вокруг стола, поддразнивая ее и заставляя ловить себя. Она следовала за ним, не переставая улыбаться с видом вежливой снисходительности, иногда протягивала руку, чтобы дотронуться до него, но все еще не позволяла себе бежать за ним.
Он останавливался, нагибался и, когда она нерешительными шажками подходила к нему, подскакивал, словно чертик в ящике8, и одним прыжком оказывался на другом конце гостиной. Это занимало ее, она в конце концов начала смеяться и, оживившись, стала бегать за ним, издавая боязливо-радостные восклицания, когда ей казалось, что вот-вот она поймает его. Он подставлял стулья, преграждая ей дорогу, заставлял ее вертеться вокруг одного из них, потом бросал его и хватал другой. Лорина бегала теперь за ним, всем своим существом наслаждаясь этой новой игрой. С разрумянившимся лицом, она по-детски радовалась всем прыжкам, хитростям и уловкам своего товарища.
Вдруг, в ту минуту, когда ей казалось, что она сейчас его поймает, он схватил ее и поднял до потолка, крикнув:
– Попалась!
Восхищенная девочка болтала ногами, пытаясь вырваться, и смеялась от всего сердца.
Госпожа де Марель вошла и остановилась, пораженная:
– Лорина… Лорина играет… Да вы просто волшебник, господин Дюруа!
Дюруа опустил девочку на пол, поцеловал руку матери, и они сели, посадив между собой ребенка. Им хотелось поговорить, но Лорина, обычно такая молчаливая, болтала без умолку, все еще охваченная возбуждением, вызванным в ней игрой. Пришлось отправить ее в детскую.
Она повиновалась молча, но со слезами на глазах.
Когда они остались вдвоем, госпожа де Марель понизила голос:
– Знаете что, у меня грандиозный проект, и я подумала о вас. Дело вот в чем: я каждую неделю обедаю у Форестье и время от времени в свою очередь приглашаю их пообедать со мной в ресторане. Я не люблю принимать у себя; я совсем не создана для этого, и, кроме того, я ничего не понимаю в хозяйстве, в кухне, во всех этих вещах. Я люблю жить не стесняя себя. Итак, время от времени я приглашаю их в ресторан, но когда мы бываем втроем, то это не очень-то весело, а мои знакомые к ним не подходят. Я говорю вам все это, чтобы объяснить свое не совсем обычное приглашение. Вы, конечно, понимаете, что я прошу вас принять участие в наших субботах, в кафе «Риш», в половине восьмого. Вы знаете этот ресторан?
Он с восторгом принял приглашение. Она продолжала:
– Нас будет только четверо. Как раз две пары. Эти маленькие пирушки очень развлекают нас, женщин: мы ведь к ним не привыкли.
На ней было платье каштанового цвета, кокетливо и вызывающе облегавшее ее талию, бедра, грудь и плечи, и Дюруа почувствовал изумление, почти смущение, истинную причину которых он не мог уловить, от несоответствия элегантности ее костюма с неряшливой обстановкой квартиры.
Все, что облекало ее фигуру, что непосредственно и тесно прикасалось к ее телу, было изящно и тонко, а окружающая обстановка нисколько не интересовала ее.
Он покинул ее, сохранив, как и в прошлый раз, ощущение непрерывного ее присутствия, доходившее до галлюцинации чувств. И стал ждать назначенного дня с возрастающим нетерпением.
Он снова взял напрокат черный фрак, так как был еще не в состоянии приобрести парадный костюм, и явился на место свидания первым, за несколько минут до условленного часа.
Его проводили на третий этаж, в маленький, обитый красным кабинет с единственным окном, выходившим на бульвар.
На квадратном столике, накрытом на четыре прибора, была разостлана белая скатерть, такая блестящая, что она казалась лакированной. Стаканы, серебро, грелка весело сверкали при огне двенадцати свечей, вставленных в два высоких канделябра.
За окном виднелось большое светло-зеленое пятно, образованное ветвями дерева, попавшего в полосу яркого света, падавшего из окон отдельных кабинетов.
Дюруа сел на очень низкий диван, такой же красный, как обивка стен. При этом ослабевшие пружины подались под тяжестью его тела, и ему показалось, что он проваливается в яму. Во всем этом огромном доме слышался неясный гул больших ресторанов, возникающий от звона посуды и серебра, быстрых, заглушенных шагов лакеев, стука открывающихся дверей, из-за которых на мгновение доносятся голоса людей, обедающих во всех этих маленьких отдельных кабинетах.
Форестье вошел и пожал ему руку с дружеской фамильярностью, какой он никогда не проявлял по отношению к нему в редакции «Ви Франсез».
– Дамы придут вместе, – сказал он. – Как милы эти обеды!
Потом он осмотрел стол, потушил слабо мерцающий газовый рожок, закрыл одну створку окна, так как из него дуло, выбрал себе место, защищенное от сквозняка, и сказал:
– Мне нужно беречься. Целый месяц я чувствовал себя хорошо, а теперь я опять нездоров уже несколько дней. Должно быть, я простудился во вторник, выходя из театра.
Дверь открылась, и показались обе молодые женщины в сопровождении метрдотеля. Они были под вуалями и держали себя с той скромной сдержанностью, с той очаровательной таинственностью, какой всегда облекают себя женщины в подобных местах, где каждое соседство, каждая встреча вызывают подозрения.
Когда Дюруа здоровался с госпожой Форестье, она пожурила его за то, что он не заходит к ней. Потом, с улыбкой взглянув на свою подругу, добавила:
– Вы предпочитаете госпожу де Марель. Для нее у вас находится время.
Затем все уселись, и метрдотель вручил Форестье карточку вин. Госпожа де Марель воскликнула:
– Мужчинам дайте то, что они выберут, а нам принесите замороженного шампанского, самого лучшего, сладкого, и ничего больше.
И когда лакей вышел, она заявила, возбужденно смеясь:
– Сегодня я хочу напиться. Мы будем кутить, по-настоящему кутить.
Форестье, по-видимому, не слышал ее; он спросил:
– Вы ничего не имеете против того, чтобы закрыть окно? Я уже несколько дней как простужен.
– Пожалуйста.
Он поднялся, чтобы закрыть оставшуюся полуоткрытой створку окна, затем снова уселся с прояснившимся, успокоенным видом.
Жена его молчала и казалась погруженной в свои мысли; опустив глаза на стол, она смотрела на бокалы со своей неопределенной улыбкой, которая как будто всегда что-то обещала и никогда не исполняла обещанного.
Подали остендские устрицы, крошечные и жирные, похожие на маленькие ушки, заключенные в раковины; они таяли между нёбом и языком, словно соленые конфеты.
После супа подали речную форель, розовую, как тело молодой девушки, и началась беседа.
Сначала заговорили о происшествии, наделавшем много шума, о случае с одной дамой из общества, которую друг ее мужа застал ужинающей в отдельном кабинете с каким-то иностранным князем.
Форестье много смеялся по поводу этого приключения; дамы объявили, что нескромный болтун – негодяй и подлец. Дюруа присоединился к их мнению и громко заявил, что мужчина в такого рода делах, какую бы роль он ни играл – действующего лица, поверенного или простого зрителя, – должен быть нем как могила. Он прибавил:
– Жизнь была бы очаровательна, если бы мы могли рассчитывать на безусловную обоюдную скромность. Часто, очень часто, почти всегда, женщин удерживает только страх разглашения их тайны.
Затем произнес с улыбкой:
– Разве это не правда? Многие женщины не задумались бы отдаться мимолетному влечению, неожиданной и взбалмошной прихоти одного часа, если бы они не боялись, что за минутное счастье им придется расплачиваться неизгладимым позором и горькими слезами.
Он говорил с заразительной убежденностью, словно защищая чьи-то интересы, свои интересы, словно заявляя: «Со мной не пришлось бы опасаться подобных неприятностей. Попробуйте – и вы в этом убедитесь».
Обе женщины смотрели на него, одобряя его взглядом, находя его слова вполне справедливыми, подтверждая своим сочувственным молчанием, что их непоколебимая нравственность парижанок недолго устояла бы, будь они уверены в сохранении тайны.
Форестье, который полулежал на диване, подогнув под себя одну ногу и засунув за жилет салфетку, чтобы не запачкать фрак, вдруг убежденно заявил со скептическим смехом:
– Само собой разумеется, они не дали бы маху, если бы были уверены в молчании. Черт побери! Бедные мужья!
Разговор перешел на тему о любви. Дюруа не допускал существования вечной любви, но считал, что она может быть продолжительной, создающей тесные узы, нежную дружбу. Физическое соединение лишь закрепляет союз сердец. Но мучительная ревность, драмы, стоны, страдания, почти всегда сопровождающие разрыв, приводили его в негодование.
Когда он замолчал, госпожа де Марель вздохнула:
– Да, это единственная хорошая вещь в жизни, но мы ее часто портим, предъявляя чрезмерные требования.
Госпожа Форестье сказала, играя ножом:
– Да… да… приятно быть любимой…
И казалось, что мечты ее идут еще дальше, что в грезах своих она представляет себе такие вещи, которых не решается высказать.
Так как следующее блюдо долго не приносили, они время от времени прихлебывали шампанское, закусывая поджаристой корочкой маленьких круглых хлебцев. Мысль о любви, томная, пленительная, проникала в их души, постепенно опьяняя их, подобно тому как прозрачное вино, глоток за глотком, разгорячало их кровь и туманило ум.
Подали бараньи котлеты, нежные, воздушные, разложенные на густом слое мелких головок спаржи.
– Черт возьми! Славная штука! – вскричал Форестье.
Они ели медленно, смакуя нежное мясо и овощи, жирные, как сливки.
Дюруа продолжал:
– Когда я люблю женщину, все остальное в мире для меня не существует.
Он сказал это убежденно, возбуждаясь при мысли о наслаждениях любви, а пока что наслаждаясь вкусным обедом.
Госпожа Форестье прошептала со свойственным ей безучастным видом:
– Ни с чем нельзя сравнить счастье первого пожатия рук, когда одна из них спрашивает: «Вы меня любите?» – а другая отвечает: «Да, я тебя люблю!»
Госпожа де Марель, залпом осушив бокал шампанского, весело сказала, ставя бокал на стол:
– Что касается меня, то я не довольствуюсь платонической любовью.
И все с блестящими глазами принялись сочувственно смеяться.
Форестье растянулся на диване, расставил руки, оперся локтями на подушки и сказал серьезным тоном:
– Ваша откровенность делает вам честь и доказывает, что вы – практичная женщина. Но нельзя ли узнать, каково мнение господина де Мареля на этот счет?
Она медленно пожала плечами с видом бесконечного презрения. Потом сказала отчетливо:
– Господин де Марель на этот счет мнения не имеет. Он… он воздерживается.
Из области возвышенных теорий о нежных чувствах разговор спустился в цветущий сад утонченного цинизма.
Наступил час изящных двусмысленностей слов, приподнимающих покровы, как приподнимают женскую юбку, час искусных обиняков, смелых, слегка замаскированных намеков, бесстыдного лицемерия приличных фраз, таящих в себе нескромные образы – фраз, являющих взору и воображению все то, чего нельзя сказать прямо, и помогающих светским людям создать вокруг себя атмосферу какой-то изысканной и таинственной любви, какое-то нечистое прикосновение волнующих и чувственных, как объятие, мыслей и представлений о всех скрываемых, постыдных и страстно желанных подробностях плотских объятий. Подали жаркое – молодых куропаток, обложенных перепелками, потом зеленый горошек, потом паштет и к нему салат с зубчатыми листьями, словно зеленый мох, наполнявший большой салатник в виде таза. Собеседники ели все это, не замечая вкуса блюд, занятые исключительно своим разговором, погруженные в волны любви.
Женщины отпускали теперь рискованные замечания – госпожа де Марель со свойственной ей смелостью, похожей на вызов, госпожа Форестье с очаровательной сдержанностью, с оттенком стыдливости в тоне, в голосе, в улыбке, во всей манере себя держать, которая только подчеркивала смелые замечания, исходившие из ее уст, а отнюдь не смягчала их.
Форестье, развалившись на подушках, смеялся, пил, ел не переставая и время от времени вставлял такую рискованную и грубую фразу, что женщины, немного шокированные формой ее, а отчасти для приличия, принимали на несколько секунд смущенный вид. Произнеся что-нибудь очень уж неприличное, он прибавлял:
– Отлично, дети мои. Если вы будете продолжать в том же духе, вы наделаете глупостей.
Подали десерт, потом кофе. Ликеры еще более разгорячили и отуманили возбужденное воображение.
Госпожа де Марель выполнила обещание, которое дала, садясь за стол: она действительно опьянела; сознавая это и желая позабавить своих гостей, она с веселой и болтливой грацией притворялась еще более пьяной, чем была на самом деле.
Госпожа Форестье теперь молчала, быть может, из осторожности. Дюруа же чувствовал себя крайне возбужденным и искусно скрывал это, боясь чем-нибудь себя скомпрометировать.
Закурили папиросы, и Форестье вдруг закашлялся.
Ужасный приступ кашля разрывал ему грудь; с красным лицом, со вспотевшим лбом, он задыхался, прижав салфетку к губам. Когда припадок прошел, он сердито проворчал:
– Эти удовольствия – не для меня. Это просто глупо.
Его веселое настроение исчезло, уступив место неотступно преследовавшему его страху перед болезнью.
– Пойдем домой, – сказал он.
Госпожа де Марель звонком вызвала лакея и приказала подать счет. Счет был подан почти сейчас же. Она хотела просмотреть его, но цифры прыгали у нее перед глазами, и она протянула его Дюруа:
– Вот, платите за меня, я ничего не вижу: слишком пьяна.
И она бросила ему кошелек.
Общая цифра достигала ста тридцати франков. Дюруа просмотрел и проверил счет, дал два кредитных билета и, получая сдачу, спросил вполголоса:
– Сколько нужно оставить на чай?
– Сколько хотите, я не знаю.
Он положил на тарелку пять франков и возвратил молодой женщине кошелек со словами:
– Вы мне позволите проводить вас?
– Конечно. Я не в состоянии добраться домой одна.
Они попрощались с супругами Форестье, и Дюруа очутился в фиакре вдвоем с госпожой де Марель.
Он чувствовал ее возле себя, совсем близко, запертую вместе с ним в темной коробке, освещавшейся на мгновение лучами уличных фонарей. Он чувствовал сквозь ткань одежды теплоту ее плеча и не в состоянии был сказать ей ни слова, ни одного слова, потому что мысли его были парализованы непреодолимым желанием схватить ее в свои объятия.
«Что она сделает, если я осмелюсь?» – думал он. Воспоминание о всех непристойностях, произнесенных во время обеда, ободряло его, но в то же время боязнь скандала удерживала от какого-либо шага.
Она тоже молчала и сидела неподвижно, откинувшись в угол кареты. Он подумал бы, что она спит, если бы не видел блеска ее глаз всякий раз, когда в карету проникал свет.
«О чем она думает?» Он чувствовал, что не нужно говорить, что одно слово, одно-единственное слово, которое нарушит молчание, может испортить все; но у него не хватало смелости для внезапного и грубого действия.
Вдруг он почувствовал, что она шевельнула ногой.
Она сделала движение, резкое, нервное движение, выражавшее нетерпение или, быть может, призыв. При этом едва уловимом жесте он затрепетал весь, с ног до головы, и, быстро повернувшись, бросился на нее, ища губами ее губы и руками ее обнаженное тело.
Она испустила слабый крик, пытаясь выпрямиться, вырваться, оттолкнуть его; потом уступила, словно у нее не было сил сопротивляться дольше.
Карета скоро остановилась перед ее домом, и Дюруа, не ожидавший этого, не успел подыскать страстные слова, чтобы поблагодарить ее, выразить свою признательность и любовь.
Она между тем не поднималась, не двигалась, ошеломленная случившимся. Тогда он испугался, как бы не вызвать подозрений у кучера, вышел первый и подал руку молодой женщине.
Она вышла наконец из фиакра, слегка пошатываясь и не говоря ни слова. Он позвонил и, когда дверь отворилась, спросил, дрожа от волнения:
– Когда я вас снова увижу?
Она прошептала так тихо, что он еле расслышал:
– Приходите завтра ко мне завтракать.
И, толкнув тяжелую дверь, захлопнувшуюся с грохотом, похожим на пушечный выстрел, она исчезла во мраке подъезда.
Он дал кучеру пять франков и пошел вперед быстрой торжествующей походкой, с сердцем, полным радости.
Наконец-то он обладал замужней женщиной! Светской женщиной, настоящей светской женщиной, парижанкой! Как все это произошло легко и неожиданно!
До сих пор он представлял себе, что победа над этими обольстительными созданиями сопряжена со всевозможными хлопотами, с бесконечными выжиданиями, с искусной осадой, ухаживанием, любовными словами, вздохами и подарками. И вот при малейшем натиске первая из них, которую он встретил, отдалась ему с такой быстротой, что повергла его в изумление.
«Она была пьяна, – подумал он, – завтра будет другая песня. Начнутся слезы». Эта мысль обеспокоила его, но он сказал себе: «Что ж делать! Тем хуже. Теперь, когда она принадлежит мне, я сумею ее удержать».
И в неясных картинах, сотканных из его надежд на почести, успех, славу, богатство и любовь, он внезапно увидел подобную вереницу статисток, проходящих в «апофеозе» процессию женщин, изящных, богатых, влиятельных, исчезающих с улыбкой, одна за другой, в золотых облаках его грез.
Его сон был полон видений.
На другой день, поднимаясь по лестнице к госпоже де Марель, он чувствовал себя немного взволнованным. Как она примет его? А что, если совсем не примет? Что, если она приказала даже не впускать его в дом? Что, если она рассказала кому-нибудь? Нет… она ни о чем не могла сказать, не открыв всей истины. Итак, он господин положения.
Горничная открыла дверь. У нее было обычное лицо. Это его успокоило, словно он ожидал, что служанка выйдет к нему с расстроенным видом.
Он спросил:
– Как чувствует себя госпожа де Марель?
Она ответила:
– Очень хорошо, как всегда.
И провела его в гостиную.
Он подошел к камину, желая удостовериться, что его прическа и костюм в порядке, и начал оправлять перед зеркалом галстук, как вдруг заметил в нем молодую женщину, смотревшую на него с порога спальни.
Он притворился, что не заметил ее, и в течение нескольких секунд они с напряженным вниманием следили друг за другом в зеркале, прежде чем встретиться лицом к лицу.
Он обернулся. Она не двигалась с места и, казалось, выжидала. Он устремился к ней со словами:
– Как я люблю вас! Как я люблю вас!
Она раскрыла объятия и прижалась к его груди. Потом подняла голову, и они обменялись долгим поцелуем.
Он подумал: «Это, однако, гораздо легче, чем я ожидал. Все идет прекрасно». Их губы разъединились. Он молчал, улыбался, стараясь выразить своим взглядом безграничную любовь.
Она тоже улыбалась, как улыбаются женщины, когда они хотят выразить свое желание, свою готовность, свою жажду отдаться. Она прошептала:
– Мы одни. Я отослала Лорину завтракать к ее подруге.
Он вздохнул, целуя ее руки.
– Благодарю, я вас обожаю.
Она взяла его под руку, словно он был ее мужем; они подошли к дивану, сели рядом.
Теперь ему нужно было начать интересную и обольстительную беседу, но, не находя подходящей темы, он нерешительно проговорил:
– Так вы на меня не очень сердитесь?
Она зажала ему рот рукой.
– Молчи!
Они сидели, не говоря ни слова, глядя друг на друга, сжимая друг другу пылающие руки.
– Как я жаждал обладать вами! – сказал он.
Она повторила:
– Молчи!
Слышно было, как горничная гремела в столовой тарелками.
Он встал:
– Я не могу сидеть рядом с вами. Я теряю голову.
Дверь отворилась.
– Кушать подано.
Он торжественно повел ее к столу.
За завтраком они сидели друг против друга, беспрестанно обмениваясь взглядами и улыбками, занятые только собой, овеянные сладким очарованием зарождающейся нежности. Они ели, не замечая блюд. Он почувствовал, что ножка, маленькая ножка блуждает под столом. Он охватил ее своими ногами и не выпускал, сжимая изо всех сил.
Горничная входила и уходила, приносила и уносила блюда, с равнодушным видом, словно ничего не замечая.
После завтрака они вернулись в гостиную и снова сели на диване рядом.
Он понемногу приближался к ней, пытаясь ее обнять, но она спокойно его отталкивала:
– Осторожнее, могут войти…
Он прошептал:
– Когда же я увижу вас совсем одну, чтобы я мог высказать вам, как я люблю вас?
Она нагнулась к его уху и сказала очень тихо:
– На днях я зайду к вам ненадолго.
Он почувствовал, что краснеет.
– Но у меня… у меня… очень скромно.
Она улыбнулась:
– Это ничего. Я приду, чтобы видеть вас, а не вашу квартиру.
Тогда он начал настаивать, чтобы она сказала, когда придет. Она назначила день в конце следующей недели. Он умолял ее ускорить свидание, бормоча бессвязные фразы, до боли сжимая ее руки; глаза его блестели, лицо раскраснелось, пылало желанием, бурным желанием, являющимся обычным следствием таких интимных завтраков.
Ее забавляла пылкость, с которой он умолял ее, и она уступала ему по одному дню. Но он повторял:
– Завтра… скажите… завтра…
Наконец она согласилась:
– Хорошо. Завтра. В пять часов.
Он испустил долгий радостный вздох; они начали беседовать почти спокойно, дружелюбно, словно были знакомы уже двадцать лет.
Раздался звонок; они вздрогнули и быстро отодвинулись друг от друга.
Она прошептала:
– Это, должно быть, Лорина.
Девочка вошла, остановилась, удивленная, потом подбежала к Дюруа и, хлопая в ладоши, вне себя от радости при виде его, вскричала:
– Милый друг!
Госпожа де Марель засмеялась:
– Милый друг! Лорина вас окрестила так. Это очень удачное дружеское прозвище для вас. Я тоже вас буду называть Милым другом!
Он усадил девочку к себе на колени, и ему пришлось играть с ней во все игры, которым он ее научил.
Без двадцати три он встал, чтобы идти в редакцию. На лестнице он еще раз шепнул в полураскрытую дверь:
– Завтра, в пять часов.
Молодая женщина ответила улыбкой «да» и исчезла.
Окончив свою обычную работу, он задумался о том, как ему убрать свою комнату для приема любовницы, как лучше всего скрыть убожество своего жилища. Ему пришло в голову приколоть к стенам разные японские безделушки. За пять франков он купил целую коллекцию цветных лоскутков, маленьких вееров, экранчиков и прикрыл ими наиболее заметные пятна на обоях. На оконные стекла он наклеил прозрачные картинки, изображавшие речные суда, птиц, летящих по красному небу, разноцветных дам на балконах, процессии черненьких человечков, двигающихся по снежным равнинам.
Его крохотная комнатка, в которой с трудом можно было повернуться одному человеку, скоро стала походить на внутренность разрисованного бумажного фонаря. Он остался доволен получившимся впечатлением и весь вечер приклеивал к потолку птиц, вырезанных из оставшейся у него цветной бумаги.
Потом он лег спать, убаюкиваемый свистками паровозов.
На другой день он вернулся рано, с пакетом пирожных и бутылкой мадеры, купленной им в бакалейной лавке. Ему пришлось еще раз выйти, чтобы достать две тарелки и два стакана; он поставил угощение на туалетном столике, прикрыв его грязную деревянную доску салфеткой, а таз и кувшин спрятав под стол.
И стал ждать.
Она пришла в четверть шестого. Восхищенная яркой пестротой рисунков, она воскликнула:
– У вас очень мило! Только на лестнице слишком много народу.
Он обнял ее, страстно целуя сквозь вуаль ее волосы между лбом и шляпой. Полтора часа спустя он проводил ее до стоянки извозчиков на Римской улице.
Когда она села в экипаж, он прошептал:
– Во вторник. В это же время.
Она сказала:
– В это же время, во вторник.
И так как было уже темно, она привлекла к себе его голову через дверцу экипажа и поцеловала в губы. Когда кучер хлестнул лошадь, она крикнула:
– До свиданья, Милый друг!
И ветхая каретка тронулась в путь, увлекаемая усталой рысью белой клячи.
В течение трех недель Дюруа принимал таким образом госпожу де Марель каждые два-три дня, иногда утром, иногда вечером.
Как-то раз, когда он ждал ее в послеобеденное время, громкие крики на лестнице заставили его подойти к двери. Раздавался громкий плач ребенка. Сердитый мужской голос закричал:
– Чего он воет, этот чертенок?
Визгливый, раздраженный женский голос ответил:
– Эта шлюха, которая таскается к журналисту, что над нами, сбила с ног Никола на площадке. Не следовало бы пускать этих потаскушек; не замечают детей на лестницах!
Дюруа, растерявшись, отскочил от дверей, так как он услышал этажом ниже быстрое шуршание юбок и торопливые шаги, поднимающиеся по лестнице.
Вскоре раздался стук в дверь, которую он только что запер. Он открыл ее, и госпожа де Марель вбежала в комнату, с трудом переводя дыхание, вне себя, бормоча:
– Ты слышал?
Он притворился, что ничего не знает.
– Нет, а что?
– Как они меня оскорбили?
– Кто?
– Эти негодяи, которые живут внизу.
– Но что же случилось, скажи мне?
Она зарыдала и не могла произнести ни слова. Ему пришлось снять с нее шляпу, расстегнуть платье, уложить на кровать, растереть виски мокрым полотенцем – она задыхалась. Затем, когда волнение ее немного улеглось, она разразилась негодующими словами.
Она требовала, чтобы он немедленно спустился вниз, побил их, убил. Он повторял:
– Но ведь это рабочие, грубияны. Подумай о том, что придется судиться, что тебя могут арестовать, узнать, погубить. С такими людьми нельзя связываться.
Она начала обсуждать другой вопрос:
– Что же нам теперь делать? Я не могу больше приходить сюда.
Он ответил:
– Очень просто. Я переменю квартиру.
Она прошептала:
– Да… Но это потребует много времени.
Внезапно ей пришла в голову новая мысль, и она сразу же успокоилась.
– Нет, нет, я придумала, предоставь все мне, ни о чем не беспокойся. Я пришлю тебе завтра утром «голубой листочек».
«Голубыми листочками» она называла городские письма-телеграммы.
Она теперь улыбалась, восхищенная своей выдумкой, которой пока не хотела с ним делиться, и не было конца ее шаловливым ласкам.
Все же, спускаясь по лестнице, она очень волновалась и крепко опиралась на руку своего возлюбленного, потому что у нее подкашивались ноги.
Они никого не встретили.
Он вставал поздно и потому на другой день в одиннадцать часов еще лежал в постели, когда почтальон подал ему обещанный «голубой листочек».
Дюруа распечатал ее и прочел:
«Свидание сегодня, в пять часов. Константинопольская улица, 127. Вели проводить тебя в квартиру, нанятую госпожой Дюруа.
Кло целует тебя».
Ровно в пять часов он вошел в швейцарскую большого меблированного дома и спросил:
– Здесь госпожа Дюруа сняла квартиру?
– Да, сударь.
– Проводите меня, пожалуйста.
Привратник, несомненно привыкший к щекотливым положениям, требующим осторожности, пристально посмотрел на него и, выбирая ключ из большой связки, спросил:
– Это вы – господин Дюруа?
– Конечно, я.
Привратник отпер маленькую квартирку, состоявшую из двух комнат и находившуюся в нижнем этаже напротив швейцарской.
Гостиная, оклеенная довольно свежими обоями с разводами, была обставлена мебелью красного дерева, обитой зеленоватым с желтыми узорами репсом; затканный цветами ковер был так тонок, что сквозь него нога чувствовала доски пола.
Спальная была крохотная. Три четверти комнаты занимала кровать, она помещалась в глубине, заполняя собой весь простенок. Это была характерная для меблированной комнаты большая кровать с тяжелыми голубыми занавесками, тоже из репса, покрытая красным шелковым пуховым одеялом, испещренным подозрительными пятнами.
Обеспокоенный и недовольный, Дюруа думал: «Эта квартира будет стоить мне бешеных денег – опять придется занимать. Какой нелепый поступок с ее стороны!»
Дверь отворилась, и Клотильда влетела, как вихрь, шурша юбками, с распростертыми объятиями. Она была в восторге.
– Разве здесь не мило, скажи, разве не мило? И не нужно подниматься по лестнице: прямо с улицы, в нижнем этаже. Можно входить и выходить через окно, так что привратник нас не будет видеть. Как мы здесь будем любить друг друга!
Он холодно поцеловал ее, не решаясь задать ей вопрос, вертевшийся у него на языке.
Она положила на круглый столик, стоявший посреди комнаты, большой пакет. Развязав его, она вынула оттуда мыло, флакон с туалетной водой, губку, коробку со шпильками, крючок для башмаков и маленькие щипцы для завивки волос, чтобы подправлять пряди на лбу, постоянно приходившие у нее в беспорядок.
И она страшно веселилась, играя в это устройство на новой квартире, отыскивая место для каждой вещи. Выдвигая ящики, она продолжала болтать:
– Нужно будет принести сюда немного белья, чтобы при случае иметь возможность менять его. Это будет очень удобно. Если меня захватит на улице ливень, я прибегу сюда сушиться. У каждого из нас будет свой ключ, и, кроме того, третий мы оставим у привратника на случай, если забудем наши. Я наняла на три месяца; разумеется, на твое имя, потому что я не могла назвать свое.
Тогда он спросил:
– Ты мне скажешь, когда нужно будет платить?
Она ответила просто:
– Уже уплачено, мой милый!
Он продолжал:
– Значит, я твой должник?
– Да нет же, котик, это тебя не касается, это моя маленькая прихоть.
Он притворился рассерженным:
– Ну нет! Я этого не допущу.
Она подошла к нему с умоляющим видом и положила руки ему на плечо.
– Прошу тебя, Жорж, мне доставит удовольствие, такое удовольствие, если наше гнездышко будет принадлежать мне, мне одной!.. Это не может тебя оскорбить. Ведь правда? Я хочу принести дар нашей любви. Скажи, что ты согласен, мой милый Жорж. Ну скажи…
Она умоляла его взглядом, поцелуями, всем своим существом.
Он заставлял просить себя, отказываясь с рассерженным видом. Наконец он уступил, находя, что, в сущности, она права.
Когда она ушла, он прошептал, потирая руки: «Нет, право, она мила», не пытаясь доискиваться в тайниках своей души, чем вызвано это мнение о ней именно сегодня.
Через несколько дней он снова получил «голубой листочек», сообщавший ему:
«Сегодня вечером приезжает муж из полуторамесячной командировки. Придется неделю не видеться. Какая тоска, мой милый! Твоя Кло».
Дюруа был поражен. Он совсем забыл о том, что она была замужем. Вот человек, на которого ему хотелось взглянуть хоть раз, чтобы иметь о нем представление.
Он стал терпеливо ждать отъезда супруга, а пока что провел в «Фоли-Берже» два вечера, закончившихся у Рашели.
Затем, однажды утром, снова пришла телеграмма, всего из четырех слов: «Сегодня, в пять часов. Кло».
Оба явились на свидание раньше назначенного времени. Она бросилась в его объятия, охваченная бурным порывом, покрыла страстными поцелуями его лицо, потом сказала:
– Если хочешь, когда мы наласкаемся вдоволь, повези меня куда-нибудь обедать. Я устроила свои дела так, чтобы быть свободной.
Месяц только что начинался, и, хотя жалованье Дюруа было уже забрано вперед и он жил кое-как, ежедневно занимая всюду, где только мог, на этот раз он случайно оказался при деньгах и обрадовался возможности потратить что-нибудь на нее.
Он ответил:
– Да, конечно, милая, куда хочешь.
Около семи часов они вышли из дому и дошли до внешнего бульвара. Она крепко опиралась на его руку и шептала ему на ухо:
– Если бы ты знал, как мне приятно идти с тобой под руку, как я люблю чувствовать тебя так близко!
Он спросил:
– Хочешь, пойдем к Латюилю?
Она отвечала:
– О нет, там слишком шикарно. Я бы предпочла что-нибудь забавное, простое, какой-нибудь ресторанчик, где обедают служащие и работницы; я обожаю кабачки! Ах, если бы мы могли поехать за город!
В этом квартале он не знал ничего в таком роде, и они пошли дальше по бульвару; в конце концов они зашли в погребок, где в особой комнате имелась также и столовая. Клотильда еще через окно увидела там двух девушек без шляп, сидевших за столиком против двоих военных.
Три извозчика обедали в глубине длинной узкой комнаты; какой-то субъект неопределенной профессии курил трубку, вытянув ноги, засунув руки за пояс, развалившись и откинув голову на спинку стула. Куртка его представляла выставку пятен; из карманов, оттопыренных и напоминавших вздувшийся живот, торчало горлышко бутылки, кусок хлеба, какой-то предмет, завернутый в газету, и обрывок веревки. У него были густые, курчавые, взлохмаченные волосы, серые от грязи; фуражка валялась на полу под стулом.
Появление Клотильды произвело сенсацию благодаря изяществу ее туалета. Обе парочки перестали шептаться, три извозчика прекратили спор, а курящий субъект, вынув трубку изо рта и сплюнув на пол, посмотрел на нее, слегка повернув голову.
Госпожа де Марель прошептала:
– Как мило! Нам будет здесь очень хорошо; в следующий раз я оденусь работницей.
Не выказывая ни малейшего замешательства или брезгливости, она уселась за деревянный стол, лоснившийся от жира кушаний и от пролитых напитков, который слуга наскоро вытирал салфеткой. Дюруа, немного смущенный, немного сконфуженный, стал искать вешалки, чтобы повесить свой цилиндр. Не найдя ее, он положил его на стул.
Им подали баранье рагу, кусок жиго и салат. Клотильда повторяла:
– Я обожаю эти вещи. У меня низменный вкус. Мне здесь веселее, чем в «Английском кафе». – Потом прибавила: – Если ты хочешь доставить мне полное удовольствие, своди меня в кабачок, где танцуют. Я знаю здесь поблизости один очень забавный. Он называется «Рен Бланш».
Дюруа с удивлением спросил:
– Кто тебя туда водил?
Он взглянул на нее и заметил, что она покраснела и немного смутилась, точно этот внезапный вопрос пробудил в ней какое-то нежное воспоминание. После минутного колебания, столь короткого у женщины, что о нем можно лишь догадываться, она ответила:
– Один друг… – Затем, помолчав, прибавила: —…Который умер. – И опустила глаза с вполне искренней грустью.
И Дюруа впервые задумался обо всем том, чего он не знал о прошлом этой женщины. Несомненно, она имела любовников до него, но какого рода? Из каких кругов? Смутная ревность, нечто вроде неприязни, пробудилась в нем к ней – неприязни ко всему, чего он не знал, ко всему, что не принадлежало ему в этом сердце, в этой жизни. Он посмотрел на нее, раздраженный тайной, скрытой в этой хорошенькой безмолвной головке, думавшей, быть может, в эту самую минуту о другом, о других, с сожалением. Как бы ему хотелось заглянуть в эти воспоминания, порыться в них, все узнать, все увидать!..
Она повторила:
– Хочешь повести меня к «Рен Бланш»? Это будет полный праздник.
Он подумал: «Ба! Что мне до прошлого? Я дурак, если меня это волнует».
И ответил с улыбкой:
– Конечно, милая.
Когда они вышли на улицу, она прошептала таинственным тоном, тем тоном, каким делают признания:
– Я не смела тебя об этом просить до сих пор, но ты не можешь себе представить, как я люблю эти холостяцкие вылазки в места, куда женщинам не полагается ходить. Во время карнавала я оденусь школьником. Я очень забавна в этом костюме.
Когда они вошли в танцевальный зал, она прижалась к нему, испуганная, но довольная, с восхищением глядя на проституток и сутенеров и время от времени, словно чувствуя себя окруженной опасностями, говорила при виде сурового, неподвижного полицейского: «У него внушительная фигура». Через четверть часа ей все это уже надоело, и он проводил ее домой.
После этого начался целый ряд прогулок по всяким местам, пользующимся сомнительной репутацией, где веселится народ, и Дюруа открыл в своей любовнице настоящую страсть к такого рода бродяжничеству, к жизни богемы.
Она приходила на свидания в полотняном платье, в чепчике водевильной субретки, но, несмотря на изысканную и изящную простоту своего костюма, оставалась в кольцах, браслетах, бриллиантовых серьгах, приводя такой довод на его просьбы снять их:
– Ба! Все подумают, что это камешки из Рейна.
Думая, что она превосходно замаскирована, – хотя в действительности ее переодевания напоминали страуса, прячущего голову под крыло, – она посещала кафе, пользующиеся самой дурной репутацией.
Она выразила желание, чтобы и Дюруа переодевался рабочим, но он воспротивился этому и сохранил свой приличный костюм завсегдатая бульваров, отказавшись даже заменить цилиндр мягкой фетровой шляпой.
Не будучи в состоянии сломить его упорство, она утешала себя следующим рассуждением: «Все думают, что я горничная из хорошего дома, имеющая связь с человеком из общества». И эта комедия приводила ее в восторг.
Они заходили в какой-нибудь дешевый кабачок и садились в глубине накуренной конуры на колченогие стулья перед ветхим деревянным столом. Облако едкого дыма, в котором еще стоял запах жареной рыбы от обеда, наполняло комнату; мужчины в блузах горланили, отпивая из стаканчиков; гарсон удивленно разглядывал эту странную пару, ставя перед ними две рюмки с вишнями в спирту.
Дрожащая, испуганная и восхищенная, она принималась пить маленькими глотками красный сок, осматриваясь вокруг беспокойным, горящим взглядом. Каждая проглоченная вишня давала ей ощущение какого-то проступка, каждая капля жгучего пряного напитка, попадавшая ей в горло, доставляла острое наслаждение, радость запретного и преступного удовольствия.
Потом она говорила вполголоса:
– Уйдем отсюда.
И они уходили. Быстро, с опущенной головой, мелкими шажками, походкой актрисы, уходящей со сцены, она проходила между посетителями, облокотившимися на столы и провожавшими ее подозрительными и недовольными взглядами; едва переступив порог, она испускала долгий вздох облегчения, точно ей удалось избежать какой-то ужасной опасности.
Иногда она спрашивала у Дюруа, дрожа:
– Что бы ты сделал, если бы меня оскорбили где-нибудь в таком месте?
Он отвечал тоном смельчака:
– Я бы сумел тебя защитить, черт побери!
И она радостно сжимала его руку, испытывая смутное желание, чтобы ее оскорбили и защитили, желание увидеть, как будут из-за нее драться – хотя бы даже эти самые мужчины – с ее возлюбленным.
Но эти прогулки, повторявшиеся два-три раза в неделю, начали надоедать Дюруа, которому к тому же с некоторых пор стало очень трудно доставать каждый раз пол-луидора, уходившие на извозчиков и на напитки.
Теперь ему было бесконечно труднее сводить концы с концами, труднее, чем в то время, когда он был еще служащим на Северной железной дороге, потому что в первые месяцы своих занятий журналистикой он тратил много, без счету, постоянно надеясь заработать не сегодня завтра крупную сумму, и таким образом истощил все свои сбережения и все способы раздобывания денег.
Самое простое средство – заем в кассе – было исчерпано весьма быстро, и сейчас он уже задолжал газете свое четырехмесячное жалованье да еще шестьсот франков построчных. Кроме того, он задолжал сто франков Форестье, триста франков Жаку Ривалю, у которого кошелек всегда был открыт для всех, и, наконец, у него было множество мелких, позорных долгов, от пяти до двадцати франков.
Сен-Потен, с которым он посоветовался, как бы достать еще сто франков, не мог ничего придумать, несмотря на свою изобретательность, и Дюруа приходил в отчаяние от этой нищеты, мучившей его теперь больше, чем прежде, потому что у него стало больше потребностей. Глухой гнев против всего мира назревал в нем; постоянное раздражение проявлялось по любому поводу, каждую минуту, по самой ничтожной причине.
Иногда он задавал себе вопрос, каким образом мог он тратить в среднем около тысячи франков в месяц, не позволяя себе никаких излишеств, никакой прихоти; он подсчитал, что завтрак в восемь франков вместе с обедом в двенадцать франков в одном из крупных ресторанов на бульваре уже составляют луидор; если прибавить сюда франков десять карманных денег, которые уходят незаметно, неизвестно на что, получается сумма в тридцать франков. А тридцать франков в день составляет девятьсот франков в месяц. В этот счет не входили еще расходы на одежду, обувь, белье, стирку и прочее.
И вот 14 декабря он очутился без гроша в кармане, не представляя себе никакой возможности откуда-нибудь достать хоть немного денег.
В этот день, как это случалось часто прежде, он совсем не завтракал и провел весь день в редакции за работой, взбешенный и озабоченный.
Около четырех часов он получил от своей любовницы городскую телеграмму, гласившую: «Хочешь пообедать вместе? Потом сделаем куда-нибудь вылазку».
Он тотчас же ответил: «Обедать невозможно». Потом подумал, что с его стороны глупо отказываться от приятных мгновений, которые она может ему доставить, и прибавил: «В девять часов буду ждать тебя на нашей квартире».
Он отправил записку с одним из рассыльных редакции, чтобы избежать расхода на телеграмму, и стал размышлять, как бы ему достать денег на обед.
К семи часам он еще ничего не придумал, и от ужасного голода у него ныло в животе. Тогда отчаяние подсказало ему средство. Он дождался, пока один за другим ушли все его сослуживцы, и, оставшись один, стремительно позвонил. Швейцар патрона, оставшийся сторожить редакцию, явился на зов. Дюруа стоял и нервно рылся в карманах.
Он сказал отрывистым тоном:
– Послушайте, Фукар, я забыл кошелек дома, а мне нужно ехать обедать в Люксембургский сад. Одолжите мне пятьдесят су на извозчика.
Тот вынул из жилетного кармана три франка и спросил:
– Вам не требуется больше, господин Дюруа?
– Нет, нет. Этого достаточно. Благодарю вас.
И, схватив серебряные монеты, Дюруа спустился бегом по лестнице, потом пообедал в кабачке, куда он заглядывал в черные дни.
В девять часов он поджидал свою любовницу, грея ноги у камина в маленькой гостиной.
Она вошла, очень оживленная, очень веселая, возбужденная морозным воздухом.
– Хочешь, – сказала она, – погуляем немного, потом вернемся сюда к одиннадцати часам. Погода для прогулки восхитительная.
Он ответил ворчливым тоном:
– Зачем уходить из дому? И здесь хорошо.
Она продолжала, не снимая шляпы:
– Если бы ты видел, какая удивительная луна. Истинное наслаждение – прогуляться в такой вечер.
– Может быть, но я не желаю гулять.
Он сказал это с бешеным видом. Ее это поразило, оскорбило, она спросила:
– Что с тобой? Что значит этот тон? Мне хочется прогуляться, и я не понимаю, почему тебя это сердит.
Он поднялся, разъяренный:
– Меня это не сердит. Мне просто это противно. Вот и все!
Она была из тех натур, которых сопротивление раздражает, а грубость выводит из себя.
Презрительно, с холодным негодованием, она сказала:
– Я не привыкла, чтобы со мной так говорили. В таком случае я ухожу одна. До свиданья!
Он понял, что дело принимает серьезный оборот, и, стремительно бросившись к ней, схватил ее руки и стал их целовать, бормоча:
– Прости меня, дорогая, прости меня, я сегодня очень раздражителен, очень нервен. Это оттого, что у меня неприятности, затруднения, понимаешь, служебные дела…
Несколько смягчившись, но не успокоившись еще, она ответила:
– Это меня не касается; и я совершенно не желаю, чтобы вы срывали на мне свое дурное расположение духа.
Он обнял ее и увлек к дивану.
– Послушай, крошка, я вовсе не хотел тебя оскорбить, я не думал о том, что говорил.
Он усадил ее насильно и стал перед ней на колени:
– Ты простила меня? Скажи, что простила.
Она холодно ответила:
– Ну хорошо, но только не повторяй этого. – И, поднявшись, прибавила: – А теперь пойдем гулять.
Не вставая с колен, он обнимал ее ноги и бормотал:
– Я тебя прошу, останемся. Я тебя умоляю. Сделай это для меня. Мне так хочется провести этот вечер наедине с тобой, здесь, возле камина. Скажи «да», умоляю тебя, скажи «да».
Она ответила коротко и жестко:
– Нет, я хочу гулять и не уступлю твоим капризам.
Он настаивал:
– Я тебя умоляю. У меня есть причина, очень серьезная причина.
Она сказала снова:
– Нет. И если ты не хочешь идти со мною, я уйду. Прощай.
Она высвободилась резким движением и подошла к двери. Он подбежал к ней и обнял ее.
– Послушай, Кло, моя маленькая Кло, сделай это для меня.
Она отрицательно качала головой, не отвечая, уклоняясь от его поцелуев и стараясь высвободиться из его объятий, чтобы уйти.
– Кло, моя маленькая Кло, у меня есть причина.
Она остановилась, смотря ему в лицо.
– Ты лжешь. Какая причина?
Он покраснел, не зная, что сказать.
Она продолжала, возмущенная:
– Видно, что ты лжешь… подлец… – И с жестом ярости, со слезами на глазах она выскользнула из его рук.
Он снова удержал ее за плечи и, в отчаянии, готовый сознаться во всем, чтобы избегнуть этого разрыва, сказал с горечью:
– Дело в том, что у меня нет ни гроша. Вот и все…
Она вдруг остановилась и пристально посмотрела ему в глаза, чтобы прочесть в них правду.
– Что ты говоришь?
Он покраснел до корней волос.
– Я говорю, что у меня нет ни гроша. Понимаешь? Нет ни одного франка, даже десяти су, чтобы заплатить за рюмку ликера там, куда мы пойдем. Ты заставляешь меня признаваться в таких позорных вещах. Ведь не мог же я пойти с тобой и сесть за столик, а потом, когда нам подали бы что-нибудь, спокойно сообщить тебе, что мне нечем заплатить…
Она продолжала смотреть ему в глаза:
– Значит, это правда… Да?
В одно мгновение он вывернул все свои карманы – брюк, жилета, пиджака – и прошептал:
– Смотри… теперь ты довольна?
Внезапно, раскрыв ему объятия в страстном порыве, она бросилась к нему на шею, лепеча:
– О! Мой бедный мальчик… Мой бедный мальчик… Если бы я знала! Как это с тобой случилось?
Она усадила его, села к нему на колени и, обняв его за шею, беспрерывно целуя в губы, в усы, в глаза, заставила рассказать его злоключения…
Он выдумал трогательную историю. Ему пришлось помочь отцу, находившемуся в затруднительном положении. На это ушли не только все его сбережения, но он еще по горло залез в долги.
Он прибавил:
– Мне придется голодать еще по крайней мере с полгода, так как я истратил все, что у меня было. Что же делать, бывают в жизни такие кризисы. В конце концов, деньги не стоят того, чтобы о них так много думать.
Она шепнула ему на ухо:
– Я тебе одолжу, хочешь?
Он ответил с достоинством:
– Ты очень добра, милая, но не будем об этом больше говорить, прошу тебя. Ты меня этим оскорбляешь.
Она замолчала; потом, сжимая его в объятиях, прошептала:
– Ты никогда не поймешь, как я тебя люблю.
Это был один из лучших вечеров их любви… Уходя, она сказала с улыбкой:
– Гм! Будучи в твоем положении, приятно найти забытые деньги в кармане – какую-нибудь монету, упавшую за подкладку.
Он ответил убежденно:
– Еще бы!
Под предлогом, что луна в этот вечер восхитительная, она захотела вернуться домой пешком и всю дорогу восторгалась, глядя на небо.
Стояла холодная и ясная ночь, какие бывают в начале зимы. Люди и лошади неслись, подгоняемые легким морозом. Каблуки звонко стучали о тротуар.
Прощаясь, она спросила его:
– Хочешь, встретимся послезавтра?
– Конечно.
– В такое же время?
– В такое же время.
– До свиданья, дорогой мой.
И они нежно поцеловались.
Он пошел назад быстрыми шагами, спрашивая себя, что ему изобрести завтра, чтобы достать денег. Но, открывая дверь в свою комнату и отыскивая в жилетном кармане спички, он остановился в изумлении, нащупав пальцами монету.
Едва успев зажечь огонь, он схватил эту монету, чтобы рассмотреть ее. Это был золотой – двадцать франков!
Он подумал, что сошел с ума.
Он вертел и переворачивал монету, стараясь угадать, каким чудом она попала сюда. Ведь не с неба же она упала к нему в карман!
Потом вдруг он догадался, в чем дело, и его охватило возмущение. Ведь его любовница говорила об упавшей за подкладку монете, которую находят в дни нужды. Это она подала ему милостыню. Какой позор!
Он выругался:
– Отлично. Я хорошо ее приму послезавтра! Она проведет приятные четверть часа!
И он лег спать, взбешенный и оскорбленный. Проснулся он поздно. Хотелось есть. Он попытался снова заснуть, чтобы встать не раньше двух часов. Потом сказал себе: «Это ни к чему не приведет; в конце концов, я должен достать денег». И он вышел, надеясь, что на улице ему придет в голову какая-нибудь мысль.
Но мысль не приходила, а он, проходя мимо ресторана, чувствовал такой голод, что слюнки текли. В полдень, ничего не придумав, он вдруг решил: «Ба! Пойду позавтракаю на двадцать франков Клотильды. Это мне не помешает вернуть ей их завтра».
И он позавтракал в кабачке за два с половиной франка. Придя в редакцию, он вернул три франка долга швейцару:
– Вот, Фукар, деньги, которые вы мне вчера одолжили на извозчика.
Он проработал до семи часов, потом пошел обедать и истратил еще три франка из тех же денег. Вечером два бокала пива увеличили дневной расход до девяти франков тридцати сантимов.
Так как он не мог за одни сутки восстановить свой кредит или изобрести какие-нибудь новые источники дохода, то на следующий день пришлось истратить еще шесть с половиной франков из двадцати, которые он должен был вернуть в тот же вечер, и, таким образом, он явился на условленное свидание с четырьмя франками и двадцатью сантимами в кармане.
Он был зол, как бешеная собака, и намеревался сразу выяснить положение. Он скажет своей любовнице: «Знаешь, я нашел двадцать франков, которые ты положила мне в карман. Я не возвращаю их тебе сегодня, потому что мои дела в том же положении и у меня не было времени заняться денежным вопросом, но я возвращу их тебе в ближайшее наше свидание».
Она пришла, нежная, заискивающая, встревоженная. Как он ее примет? Она долго целовала его, желая избежать объяснений в первые минуты.
Он, со своей стороны, говорил себе: «У меня еще будет время затронуть этот вопрос. Нужно найти повод».
Он не нашел повода и ничего не сказал, не решаясь начать разговор на такую щекотливую тему.
Она не заговаривала о том, чтобы пойти гулять, и была очаровательна во всех отношениях.
Они расстались около полуночи, назначив свидание только на среду следующей недели, потому что госпоже де Марель предстояло подряд несколько званых обедов.
На другой день, расплачиваясь за свой завтрак, Дюруа хотел достать из кармана оставшиеся у него четыре монеты. Он вынул пять. Из них одна была золотая.
В первую минуту он подумал, что ему дали ее по ошибке накануне, вместе со сдачей. Но потом он понял, в чем дело, и сердце его забилось от сознания унизительности преследующей его милостыни.
Как он жалел теперь, что ничего не сказал ей! Если бы он резко выразил свое негодование, этого не случилось бы.
В течение четырех дней он упорно и безнадежно хлопотал, пытаясь раздобыть пять луидоров. Кончилось тем, что он истратил на жизнь второй золотой Клотильды.
Она ухитрилась, хотя он сказал ей с разгневанным видом: «Не повторяй больше своих глупостей, иначе я рассержусь», – при первой же встрече сунуть в его карман еще двадцать франков.
Найдя их, он выругался: «Черт возьми!» – и переложил их в жилетный карман, чтоб иметь под рукой: у него не было ни сантима.
Он успокоил свою совесть следующим рассуждением: «Я верну ей все сразу. В сущности, это просто деньги, взятые взаймы».
Кассир газеты внял наконец его отчаянным мольбам и согласился выдавать ему по пяти франков в день. Этих денег хватало как раз на еду, но было недостаточно, чтобы уплатить шестьдесят франков долгу.
Между тем Клотильду снова охватила страсть к ночным экскурсиям по всем подозрительным уголкам Парижа, и в конце концов он перестал особенно возмущаться, когда после этих рискованных прогулок находил золотой где-нибудь в кармане, в ботинке, а как-то раз даже в футляре от часов.
У нее были желания, которых в настоящее время он не мог удовлетворять, и не естественно ли, что она предпочитала сама их оплачивать, вместо того чтобы вовсе отказаться от них?
Впрочем, он вел счет всем получаемым от нее деньгам, намереваясь вернуть их ей когда-нибудь.
Однажды вечером она сказала:
– Представь себе, что я ни разу не была в «Фоли-Берже». Своди меня туда.
Он колебался одну минуту, боясь встретиться там с Рашелью. Потом подумал: «Ба! В конце концов, я не женат. Если та увидит меня, она поймет, в чем дело, и не заговорит со мной. Притом мы будем в ложе».
Еще одна причина побудила его решиться на это. Ему хотелось воспользоваться случаем и предложить госпоже де Марель ложу в театре, ничего за нее не платя. Это явится своего рода уплатой долга.
Он оставил Клотильду в карете, а сам пошел за билетом – он не хотел, чтобы она знала о том, что билет бесплатный, – потом вернулся за ней, и они прошли мимо поклонившихся им контролеров.
Фойе было переполнено публикой. С большим трудом пробравшись сквозь толпу мужчин и проституток, они добрались наконец до своей ложи и сели, запертые между молчаливым партером и гудящей галереей.
Госпожа де Марель совсем не смотрела на сцену, заинтересованная исключительно проститутками, прогуливавшимися позади их ложи. Она беспрестанно оборачивалась, испытывая желание прикоснуться к ним, ощупать их корсажи, щеки, волосы, чтобы узнать, что это за существа, как они устроены.
Вдруг она сказала:
– Посмотри, вон та полная брюнетка все время не сводит с нас глаз. Мне сейчас показалось, что ей хочется заговорить с нами. Ты ее заметил?
Он ответил:
– Нет, ты, должно быть, ошиблась.
Но он уже давно заметил ее. Это была Рашель, бродившая возле их ложи с гневным взглядом и с готовыми сорваться с языка резкими словами.
Дюруа только что столкнулся с ней, когда протискивался через толпу, и она шепнула:
– Здравствуй! – многозначительно подмигнув ему, что означало: «Понимаю».
Но, боясь быть замеченным своей любовницей, он не ответил на это приветствие и холодно прошел мимо, высоко подняв голову и презрительно сжав губы. Проститутка, охваченная инстинктивной ревностью, вернулась, снова задела его и сказала уже громче:
– Здравствуй, Жорж!
Он опять ничего не ответил. Тогда, решив во что бы то ни стало заставить его узнать себя и поклониться, она начала ходить взад и вперед позади их ложи, выжидая благоприятной минуты.
Как только она заметила, что госпожа де Марель смотрит на нее, она дотронулась до плеча Дюруа:
– Здравствуй! Как поживаешь?
Но он не обернулся.
Она продолжала:
– Что с тобой? Ты, должно быть, успел оглохнуть с четверга!
Он ничего не отвечал и сидел с презрительным видом, ясно показывавшим, что он не желает компрометировать себя даже самым незначительным разговором с этой распутницей. Она засмеялась злобным смехом и сказала:
– Ты, видно, онемел? Не откусила ли тебе эта дама язык?
Тогда он сказал раздраженно, с гневным жестом:
– Как вы смеете со мной разговаривать? Уходите, или я прикажу задержать вас.
Тогда она заорала во все горло, со сверкающими глазами:
– А, ты вот как! Ах ты, негодяй! Если спишь с женщиной, то, по крайней мере, кланяйся ей после этого. Если ты сегодня с другой, так это еще не причина не узнавать меня. Стоило тебе хотя бы кивнуть мне, когда я проходила мимо, и я бы тебя оставила в покое. Но ты захотел чваниться – погоди же! Я тебе удружу! Ах вот как! Ты даже не считаешь нужным мне кланяться при встрече…
Она бы долго еще кричала, но госпожа де Марель открыла дверь ложи и пустилась бежать, проталкиваясь через толпу, растерянно ища выхода.
Дюруа бросился за ней, стараясь ее догнать.
Тогда Рашель, видя, что они убегают, завопила, торжествуя:
– Держите ее! Держите! Она у меня украла любовника!
В публике раздался смех. Двое мужчин, ради шутки, схватили бегущую за плечи и хотели ее увести, пытаясь поцеловать. Но Дюруа догнал ее, с силой высвободил и вывел на улицу.
Она вскочила в пустую карету, стоявшую у подъезда. Он прыгнул за ней и на вопрос кучера: «Куда ехать, сударь?» – ответил: «Куда хотите».
Карета медленно затряслась по мостовой. Клотильда в нервном припадке задыхалась, дрожала, закрыв лицо руками; Дюруа не знал, что сказать, что сделать.
Наконец, услыхав, что она плачет, он залепетал:
– Послушай, Кло, моя маленькая Кло, позволь мне тебе объяснить! Я не виноват… Я знал эту женщину давно… в первые дни…
Она вдруг открыла лицо и, охваченная бешенством влюбленной и обманутой женщины, вернувшим ей дар речи, заговорила быстро, отрывисто, задыхаясь:
– Ах, негодяй… негодяй… подлец!.. Возможно ли? Какой позор!.. Боже мой… Какой позор!..
По мере того как она приходила в себя, у нее появлялись новые мысли, она возмущалась все больше и больше:
– Ты платил ей моими деньгами, не так ли? И я давала ему деньги… для этой проститутки… О!.. Негодяй!..
В течение нескольких секунд она, казалось, искала более сильное выражение и не находила его, потом вдруг у нее вырвалось, точно плевок:
– О!.. Свинья, свинья… свинья… Ты ей платил моими деньгами!.. Свинья… свинья…
Не находя другого слова, она повторяла:
– Свинья… свинья…
Вдруг она высунулась в окно и, схватив кучера за рукав, крикнула:
– Стойте!
Потом отворила дверцу и выскочила на улицу.
Жорж хотел бежать за ней, но она закричала: «Я тебе запрещаю идти за мной!» – так громко, что вокруг стали собираться прохожие; и Дюруа не двинулся с места из боязни скандала.
Тогда она достала из кармана кошелек, стала искать деньги при свете фонаря, дала кучеру два с половиной франка и сказала дрожащим голосом:
– Вот… Получите… Я плачу… И отвезите этого скота на улицу Бурсо, квартал Батиньоль.
В собравшейся толпе послышался смех. Какой-то господин сказал:
– Браво, малютка!
А уличный мальчишка, примостившись у колес кареты, просунул голову в открытую дверцу и крикнул пронзительным голосом:
– Добрый вечер, Биби!
И карета тронулась, преследуемая возгласами и смехом.
