Глава четвертая. Избрание Бориса Годунова на царство
Народные толки о кончине царя Феодора Иоанновича. – Царица Ирина Феодоровна. – Новодевичий монастырь. – Хитрость Годунова. – Усердие народа. – Торжественное посольство. – Патриарх Иов. – Венчание Бориса на царство.
Всем известны события, последовавшие за убиением неповинного царевича. Сам виновник преступления был судьею. Пристрастное следствие, производителем коего был князь Василий Иванович Шуйский, оправдало и виновных и казнило невинных. Родственников царицы, всех нашли, сослали в отдаленные города и заточили в темницу; ее, несчастную мать убиенного, постригли и отослали в дальний монастырь; тела злодеев, Битяговского и товарищей его, кинутые углицким народом в яму, вынули и предали земле с честью; граждан, объявленных убийцами невинных, казнили и ссылали; Углич опустел. Но святая церковь, почитающая останки младенца-мученика, заповедала нам чтить память святого угодника, а беспристрастная молва современников и святая истина, разорвавши мрак ложных выдумок, передала из рода в род вечное проклятие убийцам!..
Недолго жил и царь Феодор Иоаннович; он скончался бездетный, завещавши державу свою осиротевшей супруге своей Ирине, сестре Бориса Годунова. В народе носился слух, что Годунов был причиною кончины зятя-государя; историки отвергают этот слух, который, впрочем, имел свое основание: тот, кто поднял руку на брата своего государя, кто принял на себя кровь девятилетнего младенца, конечно, мог решиться и на второе преступление.
В девятый день, после кончины царя, Ирина Феодоровна переехала в Новодевичий монастырь и постриглась в монахини… Венец Мономахов, к которому так деятельно стремился Годунов, был в руках его, но Борис был слишком хитер, чтоб возбудить на себя прямое подозрение народа; он знал, что престол, рано ли, поздно ли, будет принадлежать ему, и пошел к своей цели другими путями… Он заключил себя в монастыре вместе с Ириною, и, дотоле деятельный и честолюбивый, плакал, и отказывался от управления государством. Духовенство, чиновники и народ единогласно избрали его царем России и отправились умолять, да правит он судьбою царства. Годунов отрекся решительно. Чрез шесть недель собрались в Кремле чины и граждане из всего государства и подтвердили избрание Годунова. Они объявили ему, что он избран уже не Москвою, а всею Россиею; но Годунов был непреклонен, выслал из монастыря искусителей и не велел им возвращаться. – Остановимся здесь историческою выпискою и будем продолжать рассказ свой…
Было уже далеко за полночь, но во всей Москве горели огни; готовились к какому-то великому действию. С рассветом дня раздался во всей столице торжественный звук колоколов, и белокаменная пришла в движение. Все храмы и дома отворились; народ теснился на площадях. Патриарх и владыки несли иконы, знаменитые славными воспоминаниями, Владимирскую и Донскую, как святые знамена отечества; за клиром шли синклит, двор, воинство, приказы, выборы городов; за ними устремились и все жители московские, граждане и чернь, жены и дети… вся торжественная процессия отправилась к Новодевичьему монастырю.
В это время Годунов сидел в келье сестры своей и, по-видимому, удивленный торжественным звуком колоколов, бросил вопросительный взгляд на венценосную монахиню…
– Ты спрашиваешь меня о причине этого звона, – сказала Ирина, – но тебе, Борис Федорыч, должно быть известно это лучше меня! Брат! Мне жаль тебя! Жаль как брата, которого выносила мать в одной со мною утробе; знаешь ли ты, какое тяжкое бремя предстоит тебе? Ты умен, ты опытен, искусен в науке государственного управления и потому должен понимать вполне всю тягость этой обязанности…
Годунов сделал движение, как бы желая отвечать; но царица остановила его:
– Выслушай прежде меня! Ты мог скрыть от народа свои сокровенные мысли, ты умел ослепить его, но я все вижу, все знаю: тебя прельщает царский венец, и ты его получишь; скажи же мне, хорошо ли обдумал ты свой поступок, заглянул ли ты в прошедшее, разгадал ли будущее, наконец уверен ли ты в том, что никогда слеза раскаяния не омрачит светлых дней твоей жизни?.. Если мысль эта не приходила тебе в голову, то обдумай теперь, еще есть время!..
– Поздно, матушка-царица; спустя лето в лес по малину не ходят! – раздался позади них голос. Царица и Годунов с удивлением оглянулись – пред ними была юродивая. – Эх! Матушка-царица, – продолжала Агафья, улыбаясь, – хочешь ты переговорить Федорыча, ведь он у нас на Руси слывет первым грамотником, так уж где нам с ним речи разводить?.. Да и то сказать, бог с ним, не мы в деле, не мы и в ответе!
– Что ты хочешь сказать этим, Агафья? – спросил Годунов, глядя ласково на таинственную женщину.
– Ничего, Федорыч, ничего! – отвечала простодушно юродивая. – Ведь сегодня тебя патриарх святой благословит на царство, так вот я и пришла тебя поздравить, авось как будешь царем, не позабудешь и меня, горемычную, дашь теплый уголок. He грех, родимый, право не грех приютить меня, ведь, по твоей милости мне в Углич-то и глаз нельзя показать. Жаль, что Михайлушко-то не увернулся от угличан, теперь и ему бы от тебя было тепленько, небось пожаловал бы его князем, наградил бы казной, посадил в думу, никто бы и намекнуть не смел, что руки-то у него в крови…
Годунов побледнел и, желая скрыть свое смущение, спросил:
– Что делается в Москве, Агафьюшка?
– Уж будто ты и не смекаешь, Федорыч, – отвечала юродивая, – полно, родимый, хитрить передо мною; Агафья человек слепой, неграмотный. Вестимо что делается: патриарх с иконами, чины и народ идут сюда, да знать уж и близко, слышишь, и в монастыре затрезвонили.
В самом деле на колокольне монастыря начался звон, и Борис, схвативши шапку, оставил келью…
Торжественная процессия, предводительствуемая патриархом Иовом, остановилась перед воротами монастыря. Навстречу патриарху вынесли икону Смоленской Богоматери, за сим образом шел и Годунов, как бы изумленный столь необыкновенно торжественным церковным сходом, пал ниц перед иконою Владимирскою, обливался слезами и воскликнул:
– О Мати Божия! Что виною Твоего подвига? Сохрани, сохрани меня под кровом Твоим!.. – Потом он обратился к Иову и с видом укоризны сказал ему: – Пастырь великий! Ты дашь ответ Богу!
– Сын возлюбленный! – отвечал патриарх. – Не снедай себя печалию, поверь Провидению!
Сказавши это, патриарх пошел в церковь святой обители с духовенством и людьми знатнейшими, народ стоял в ограде и вне монастыря, занимая все пространство Девичьего поля. Отпевши собором литургию, патриарх снова начал убеждать Бориса не отвергать короны – но тщетно; тогда Иов приказал нести иконы к келье царицы и там со всеми святителями и чинами упал до земли. В то же мгновение, по данному знаку, все бесчисленное множество людей, в кельях, в ограде и вне монастыря, упало на колени с воплем неслыханным: все требовали царя, отца, Бориса! Матери кинули на землю детей, грудных младенцев, и не слышали их крика!.. Никто не возьмется решить, что превышало, лицемерие Годунова или всеобщее усердие; знаменитый историограф нам говорит, что в эту минуту искренность побеждала притворство, что вдохновение действовало и на разумных, и на самих лицемеров!..
Патриарх, чины и народ умоляли царицу, которая, быв до того времени нечувствительною, вдруг прослезилась и сказала:
– По изволению Всесильного Бога и Пречистыя Девы Марии, возьмите у меня единородного брата на царство, в утоление народного плача. Да исполнится желание сердец ваших, ко счастию России! Благословляю избранного вами и передаю Отцу Небесному, Богоматери, Святым Угодникам Московским, и тебе, патриарху, и вам, святители, и вам, бояре!.. Да заступит мое место на престоле!..
Все упали к ногам царицы, которая печально взглянула на Бориса и сказала:
– Иди! Владей царством Русским, будь отцом своего народа, защитником невинности, страхом врагов отчизны, кормильцем вдов и сирот!
Борис зарыдал:
– Свидетельствуюсь Оком Всевидящим, – сказал он, рыдая, – что я не искал и не желаю предстоящей почести: одно мое желание – жить при тебе, государыня, и смотреть на твое лицо ангельское. Страшусь возложить на слабые рамена свои столь тягостное бремя, и робким умом своим я никогда не дерзал возноситься до сей высоты, ужасной для всякого смертного. А потому молю тебя, государыня, если не из любви ко мне, то хотя из единого милосердия, не предавай меня в жертву трона!.. – Рыдания заглушили слова Бориса, но царица отвечала решительно:
– Иди! Исполни то, что я говорила тебе!..
Годунов поклонился и как бы в сокрушении духа воскликнул:
– Буди же святая воля Твоя, Господи! Настави меня на путь правый и не вниди в суд с рабом Твоим! Повинуюсь Тебе, исполняя желание народа!..
Святители и вельможи упали к ногам Бориса, и патриарх поспешил возвестить народу, что Господь даровал им царя.
«Невозможно, – пишет историограф, – изобразить общей радости. Все славили Бога, плакали и поздравляли друг друга. От келий царицыных до всех концов Девичьего поля гремели клики: Слава! слава!..
Окруженный вельможами, теснимый народом, Борис вслед за духовенством пошел в храм Новодевичьей обители, где патриарх благословил его на царство и возгласил ему первое многолетие!..»