Глава XI
Беседа двух подруг. – Предчувствия. – Сердечный недуг.
Пред вечером того же дня Марфа Васильевна и Наталья сидели наедине в своем тереме. Дождь крупными каплями стучался в разноцветное узорчатое окно и наводил на сердца подруг какое-то тягостное, грустное раздумье.
Марфа Васильевна первая прервала молчание.
– Милая Наташа, – сказала она, взявши с чувством руку своей названной сестры. – скажи мне свои мысли, зачем скрываешь ты от меня, от своего друга, грустные думы? К чему эта задумчивость? Разве ты несчастлива?.. Тот, которого ты любишь, скоро будет твоим супругом; до сих пор ты, несмотря на ласки моего отца, невзирая на любовь мою, скучала своим одиночеством; теперь уже скоро будешь ты не сиротою; да и кстати ли невесте это грустное лицо?
Наталья зарыдала и бросилась в объятия Марфы.
– Мой добрый друг! – вскричала она. – Ненаглядная сестра моя! У меня весело на душе, но я не могу сродниться с мыслию, что скоро должна буду оставить дом твоего родителя, не могу без слез вспомнить о предстоящей разлуке с тобою… Расскажи же мне теперь, о чем грустишь ты? Имея такого доброго отца, можно ли почитать себя сиротою?
Глаза Марфы наполнились слезами.
– He знаю, – отвечала она, – как рассказать тебе, чтÓ тревожит меня – я и сама не понимаю: сегодня батюшка, возвратившись с Ярославова двора, много толковал мне; но слова его были так темны, так загадочны, что я не могла понять всего. Помню, что он говорил о государе московском, о его намерении вступить в брак, о боярском достоинстве, о счастии быть царицею Руси; наконец он заключил свою беседу известием, что он скоро едет в белокаменную и возьмет меня и тебя с собою… я, право, тут ничего не понимаю; но мне как-то грустно стало после этого разговора, и таинственные предсказания Яши как будто раздаются еще в ушах моих.
Наталья внимательно выслушала слова Марфы и потом, как будто что припомнивши, сказала:
– Теперь я знаю, что говорил твой батюшка: когда царь вступает в супружество, то красавицы со всей Руси привозятся в Москву и он из всех выбирает себе ту, которая более придет ему по сердцу. Вот зачем батюшка твой хочет ехать в белокаменную: он знает, что ты в Новгороде слывешь первою красавицею, и потому надеется, что приглянешься царю, а когда будешь царицею – так уже наверно его пожалуют боярином… Только вот что я не пойму, зачем же мне туда ехать – ведь я уже просватана?.. А! Теперь и это знаю: Василий Степанович верно поспешит с моею свадьбою, и мы поедем все вместе… и Иоанн поедет с нами.
– Ах, дай бог, дай бог, моя добрая сестрица, чтобы государь удостоил тебя этой чести, тогда и я стала бы жить в Москве, ездить во дворец, к кому же – к самой царице… Да! Я уверена, что ты и мужа моего пожалуешь тогда чином… Не правда ли? – Наталья весело порхнула к Марфе и осыпала щеки ее поцелуями.
Марфа печально покачала головою.
– Резвушка! – сказала она, взглянувши сквозь слезы на Наталью. – Как я завидую твоей беззаботности; сейчас облачко печали смежало твои бархатные брови, но внезапно сладкие мечты осенили тебя, подобно солнышку, и ты смеешься от души и щебечешь словно пташечка. Нет, мой друг! Я мало думаю о блестящей будущности: царский венец и почести не пленяют меня. Ты знаешь, что издавна я ношу в груди моей тяжкий недуг, который, может быть, медленно приближает меня к могиле. Помнишь, когда батюшка призывал к себе бывшего в нашем городе знахаря Немечина, он не взялся даже лечить меня и сказал, что яркий румянец, играющий по временам на висках моих, – дурной признак здоровья.
В это время дверь отворилась и вошедшая Пахомовна сказала, обращаясь к Марфе:
– Батюшка требует тебя к себе, боярышня, он в опочивальне!
Подруги расстались.