О любви

Вместо оды

Мне б хотелось
                              вас
                                    воспеть
                                               во вдохновенной оде,
только ода
                     что-то не выходит.

Скольким идеалам
смерть на кухне
                               и под одеялом!

Моя знакомая —
                                  женщина как женщина,
оглохшая
                   от примусов пыхтения
                                                               и ухания,
баба советская,
                             в загсе ве́нчанная,
самая передовая
                                на общей кухне.
Хранит она
                      в складах лучших дат

замужество
                      с парнем среднего ростца;
еще не партиец,
                              но уже кандидат,
самый красивый
                                из местных письмоносцев.
Баба сердитая,
                            видно сразу,
потому что сожитель ейный
огромный синяк
                                в дополнение к глазу
приставил,
                     придя из питейной.
И шипит она,
                          выгнав мужа вон:
– Я
        ему
                покажу советский закон!
Вымою только
                             последнюю из посуд —
и прямо в милицию,
                                       прямо в суд… —
Домыла.
                Перед взятием
                                             последнего рубежа

звонок
             по кухне
                              рассыпался, дребезжа.
Открыла.
                  Расцвели миллионы почек,
высохла
                по-весеннему
                                           слезная лужа…
– Его почерк!
письмо от мужа. —
Письмо раскаленное —
                                            не пишет,
                                                               а пышет,
«Вы моя душка,
                               и ангел
                                             вы.
Простите великодушно!
                                               Я буду тише
воды
         и ниже травы».
Рассиялся глаз,
                              оплывший набок.
Слово ласковое —
                                    мастер
                                                 дивных див.
И опять
                за примусами баба,

все поняв
                   и все простив.
А уже
           циркуля письмоносца
за новой юбкой
                              по улицам носятся;
раскручивая язык
                                   витиеватой лентой,
шепчет
              какой-то
                               охаживаемой Вере:
– Я за положительность
                                                и против инцидентов,
которые
                вредят
                             служебной карьере. —
Неделя покоя,
                           но больше
                                               никак
не прожить
                       без мата и синяка.
Неделя —
                    и снова счастья нету,
задрались,
                    едва в пивнушке по́были…

Вот оно —
                      семейное
                                       «перпетуум
мобиле».
И вновь
               разговоры,
                                    и суд, и «треть»
на много часов
                             и недель,
и нет решимости
                                 пересмотреть
семейственную канитель.

Я
   напыщенным словам
                                            всегдашний враг,
и, не растекаясь одами
                                            к восьмому марта,
я хочу,
             чтоб кончилась
                                           такая помесь драк,
пьянства,
                  лжи,
                          романтики
                                               и мата.