ГЛАВА 5
– Да, погоди ты, Слава! – растерянно и раздраженно Журов вырывался из медвежьих ручищ Силичем, облапившего его со всем пылом смущенного ликования, осуждающе (и ты, Брут) глядя на изображающего пассивную индифферентность Ленского. – Ты что, с ума сошел? Пьяный уже совсем? Да, отпусти же!
Он, наконец-то, выпростался, стараясь казаться сдержанным и спокойным, поправил одежду, очки. Какая-то тяжесть, принужденность засела тенью в глазах, залегла складкой у переносицы; сухое обычно, насмешливое лицо было сумрачно, исполнено злой, нервной энергии. Он оглянулся по сторонам, не найдя, куда поставить свой щегольской кожаный кейс, швырнул его в угол.
– Напились уже? Как дети, ей-богу!
Силич виновато и безропотно пробурчал:
– Во-первых, не напились, а расчувствовались, а, во-вторых, имеем право – именины!..
Не слушая его, Журов уселся в кресло, с злорадно-хищным любопытством уставился на Ленского.
Ничего рассказать не хочешь?
Ленский едва удержался, чтобы не отвести взгляд. Внеапно он понял, что боится друга, боится его вопросов, своих ответов – всего, что последует дальше.
– И что ты хочешь услышать?
– Все. – краткость и простота ответа скрывали пропасть неизбежности.
– Давай конкретнее.
– Да в том-то и дело – куда уж конкретнее!
– Эй, наука! – Силич с видом третейского судьи поднял руки… – Если ты про инцидент, то инцидент исчерпан. Да, преступников сначала отпустили… ошибочно… Но вовремя спохватились и уже ищут, – с минуты на минуту найдут… А с Женей все в порядке, эскулап сказал – жить будет. И никаких обид, никаких претензий – скажи, Жека? Так что, с точки зрения…
Журов перебил его:
– Время остановилось, – слова звякнули монетками, раскатились по углам.
Гримаска язвительного апломба сползала с лица Силича, зацепилась за недоуменно изогнуто-поднятую бровь.
– То есть? как это остановилось? Когда?
Журов не сводил взгляда с Ленского, стекла очков застыли бескомпромиссными бликами.
– Тогда. В тот самый момент.
Силич нахмурился.
– Подожди. Еще раз – остановилось время? Как это? И с чего ты решил?
Журов пожал плечами.
– Прборы показали.
– Какие приборы? Может, ошибка?
– Ага, ошибка! – блики торжествующе полыхнули. – Скачок напряжения – вылетела к черту система, у бесперебойников корпуса оплавились.
– И что? В смысле – что это все значит?
Журов опять пожал плечами.
– Произошла неведомая доселе реакция, что-то вроде термоядерной – я назвал бы ее расщеплением времени. Хотя, конечно, на мой взгляд, термоядерный взрыв по сравнению с этим – детский лепет.
Силич шумно выдохнул, помассировал ухо.
– Ни фига себе… Так это мы что? чего-то там, все-таки… изобрели? Мы первопроходцы? Первооткрыватели?
– Не мы, а он, – Журов кивнул на Ленского.
– И как это могло произойти?
– Вот это я и пытаюсь узнать у нашего друга.
– И в самом деле, Жень! – Силич повернулся к Ленскому. – Чего молчишь?
Ленский почувствовал себя лягушкой, распятой на вивисекторском столе, захотелось немедленно убежать, спрятаться. Мысли, торопливые, суетливые толкались в голове.
– И что вы хотите?
Журов отреагировал молниеносно.
– Все. Мысли, чувства, ощущения – что видел, что слышал – дорога каждая деталь, каждая мелочь. Ты один можешь рассказать, как это было.
Ох! может, тебе еще и ключ от квартиры? Нет, так не пойдет! Лучшая защита – это?..
– Хреново было, Юра! – веришь?
– Верю. А как конкретно?
Мысль юркнула в спасительную лазейку.
– Чуть не убили меня, Юра! Ты не видел разве?
Силич схватился за голову, застонал.
– Ну вот, снова! Ну, ведь договорилиь же! прощения попросил!..
Не обращая на него внимания, Журов подошел, присел, заглядывая снизу вверх.
– Жень, в упор не пойму, в чем дело? Или скрываешь что?
Черт! ну, действительно – лягушка!
– Как же, скроешь от тебя!.. Сам же говорил: датчики, приборы…
Стекла очков упрямо блеснули.
– Приборы – одно, свидетель, а вернее даже – виновник, а еще вернее – автор – совсем другое.
Ленский молчал, Журов встал, стал протирать очки.
– Женька, у тебя в голове – супермозг, какая-то невероятная штука, позволяющая изменять ход вещей. Мы изучаем ее уже десять лет как, но так и не поняли, не приблизились… Нет! Это, конечно, замечательно! феноменально! Но сегодня ты сотворил что-то совсем уж невероятное, необъяснимое – понимаешь ты это или нет! Ты – ходячий философский камень, восьмое чудо света! У тебя в голове – самая настоящая машига времени!
Ленский поставил бокал на стол, посмотрел другу в глаза.
– А почему ты думаешь, что это сделал я?
– А кто ж еще? – Журов усмехнулся. – Не святой же дух.
– А вдруг это тот, второй игрок? Или секундант?
Журов спрятал улыбку.
– Шутишь? Нет, разумеется, все надо будет изучить, проанализировать… Не исключен рикошет, психосоматическая корреляция… Может быть, даже, своего рода, катализатор, но мы же с тобой – взрослые люди, все понимаем…
Мысль вильнула в сарказм.
– Взрослый здесь – ты один, сам же сказал – как дети…
Журов приблизился, склонился.
– Жень, да в чем, в конце концов, дело? – и уже тише, почти шепотом: – Жень, я не отстану…
Мысль извернулась дугой неопределенности – может, сказать, все-таки?
– Считай, что я увидел привидение…
– Жень, давай серьезно.
– Я серьезно. – Ленскому были хорошо видны его глаза, беспомощно близорукие в безжалостном свете ламп, лицо, усталое лицо человека, для которого не осталось никакого убежища, кроме правды; неожиданная полоснула, стиснула жалость.
– В общем-то, я и сам еще не разобрался… Все, вроде, как всегда – ничего не предвещало… И вдруг – взрыв, буря, ураган! И хлюпик этот – ума не приложу – что с ним случилось. Такое ощущение, что это был не он…
Снова вдруг навалилось свинцовое небо, побежали тяжелые, мутные волны, мысли сплелись змеиным клубком.
– Ты не понимаешь… Это – страшно… Я чувствовал себя песчинкой, щепкой… И негде укрыться, нигде не спрятаться!..
Журов спрятал глаза.
– Жень, я все понимаю… Но это – эмоции. Согласись – глупо останавливаться в шаге от цели… И вообще, это – знак, это шанс, я чувствую! я верю! Это – как набрести на золотую жилу! До сих пор мы блуждали, шарили впотьмах, а сегодня!.. Такое дается один раз! Станем трусить и мямлить – отвернется Фортуна! Надо ковать железо! Ну, соберись! Ты же сильный! смелый!
Ленский встал, подошел к окну, рванул раму. В лицо ударил шум улицы, влажный зябкий ветер. Март! Проклятый месяц! Вот взять и шагнуть сейчас туда, в последнюю бездну, шагнуть и положить конец всем бедам!
Он вздрогнул от прикосновения, обернулся. Рядом стоял Журов.
– Ну, ты чего, Жень? Чего раскис? Ведь все – как хотели… Как планировали, помнишь?..
Ленскому показалось, что все это уже было когда-то, и сейчас еще раз повторяется. И эти мягкие, убаюкивающие интонации, и безнадежность слов, и сырая, антрацитовая ночь за окном. Он взглянул на высокий, с залысинами лоб друга, на смешные старомодные очки, на всю его нескладную, угловатую фигуру. И снова – слова, слова, пустые, бессмысленные…
– Потерпи, совсем немного осталось – я чувствую. Ну, вспомни, как все начинали, как трудно было… Неужели сейчас отступим?
Ленский еще раз глубоко вдохнул морозный, втянул колкий воздух, ощущение близкой, надвигающейся катастрофы вновь приблизилось, нависло
– Так мы о чем мечтали? Тайны судьбы, власть над будущим, триумф разума. А тут – карты, жулье… И банальное пушешествия во времени, примитивно, – не кажется: не туда свернули?…
Журов тихо рассмеялся.
– Ну, что ж поделаешь? – так уж вышло; жизнь – сложная штука, иногда грязная. И наука – своего рода, лотерея – никогда не знаешь, где найдешь. А, может, это именно то, что мы и искали? Может, это наш ключ от неба? И вообще, в любом случае, с этого дня ты уже не принадлежишь себе, уж прости за пафос. Ты теперь – священная корова, золотой фонд; уже не просто должен – обязан. Да и как остановиться, когда – такое? Шутка ли – время остановить! Так что, мы в западне, дружище, и выход – только один – идти вперед, точка невозврата давно пройдена.
Подошел Силич, большой, преданный.
– Жень, и в самом деле…
Ленский захлопнул окно, окинул друзей взглядом – умные, надежные, верные. Резко, как никогда, остро обрушилось одиночество.
– Хорошо, – неожиданно для себя выговорил он.
– Давно бы так! – Силич шлепнул его по плечу. – А то заладил: примитивно, конкистадоры! И вообще! – он патетично потряс руками. – У меня, в конце концов, юбилей! Так, может, меня хоть кто-нибудь поздравит? Может, хоть от кого-нибудь я услышу доброе-теплое-вечное?
– Друг! Брат! – в шутовском порыве кинулся на грудь ему Журов. – Возьми мое сердце, возьми мою печень! что хочешь возьми, только не грусти и не сердись!
Силич попытался изобразить что-то трогательность и восторженное, оба не удержали равновесие и рухнули на диван. Ленский грустно улыбнулся.
– Шуты гороховые! – прошептал он, понимая, что теперь праздник уже неотвратим и неостановим, и ничего уже неотвратимо и неостановимо, что все просьбы, все увещевания уже бесполезны, запоздалы, что в права вступает безжалостное, зыбкое и тревожное завтра.
Что ж, пусть наступает это завтра, такое, каким оно должно быть. Пусть становится словами и делами, победами и поражениями, и пусть воздастся каждому по судьбе его, по судьбе и по вере…
