Глава VIII. Вечерняя беседа
Наступил памятный для России день. За тридцать один год в сей день родился Иоанн, ужасная гроза бушевала над Москвою и еще страшнее разразилась громом над волнами Волхова, колебля в основании Новгород. Старые бояре припоминали, что от самых пелен новорожденный нарекся Грозным в молве народа.
С рассвета царские палаты наполнились поздравителями. Не одни ближние бояре и святители церкви, но и купцы московские били челом на царской радости и подносили дары: серебряные сосуды, аксамиты, золотые корабельники, поставы сукна; каждый усердствовал что-нибудь поднести государю.
Многие уже разошлись, когда явился боярин Алексей Басманов; он поднес костяной жезл в серебряной золоченой оправе.
– Довольно жезлов у тебя, государь, – сказал хитрый ласкатель Иоанну, – а еще нет жезла на адашевцев.
Басманов показал, что сквозь затейливый жезл продернут был острый железный прут и при нажатии рукой пробивался из наконечника.
Иоанн усмехнулся и, взяв жезл, слегка уставил в ногу Басманова. Тот проворно отдернул ногу.
– Жезл сей на врагов великого государя! Царская милость твоя над нами!
– Пусть все государи христианские и басурманские послужат тебе рабски! – сказал Василий Грязной.
– Ты наш, Богом избранный царь, Богом почтенный и превознесенный, – сказал с умилением Левкий.
– Да имя твое славится от моря до моря, – продолжал Басманов.
– А слава твоя воссияет навеки, как пресветлое солнце! – перебил Левкий.
– От пучины твоего разума льются реки щедрот, – продолжал Басманов и поклонился Иоанну до земли; за ним и все окружающие.
Жезл, выскользнув из руки Иоанна, упал на ковер; несколько любимцев бросились к нему и едва не опрокинули друг друга.
– Так ли было при Сильвестре! – спросил Иоанн с довольным видом.
– Так ли было, государь, при Сильвестре? – повторил Басманов почти со слезами, вероятно, от боли в ноге.
Боярин Репнин вздохнул.
– Хочу для строптивых быть грозным, – сказал Иоанн, взглянув на Репнина. – Дар Басманова пригодится.
– Гроза ведет к покаянию, – заметил Вассиан.
– Грози не грози Курбскому – не покается, – сказал Левкий.
Но внимание всех обратилось на вошедшего в палату, возвратившегося с Афонской горы, Матфия, епископа Сарского и Подонского.
Иоанн не без смущения услышал поздравление от старца, посланного за год перед тем в Иерусалим и на Афонскую гору с подаяниями по Анастасии. Как-то раз слезы в память ее показались в очах царя; он живее почувствовал разлуку с Анастасией, как мало могла заменить сию потерю прелестная его черкешенка.
Полудикой красавице все было чуждо: и язык и нравы. Молодая царица была поутру в соборе, но мало понимала молитвы и священное пение; присутствовала при торжественном пире, но тут одна новость приводила ее в удивление; с пылкою живостью, иногда с восклицаниями, подбегая к блестящим мелочам, она с бесчувственным равнодушием смотрела на все, что было для русских святынею драгоценных воспоминаний, и взирала с таким же пренебрежением на бояр и воевод, славных заслугами, как и на стольника, подносящего ей чашу с плодами.
Вечером вокруг Марии собрались боярыни и дочери их в богатых нарядах, пестреющих радугою всевозможных цветов: одна перед другою старались веселить царицу играми, песнями, но Иоанна тут не было. Царь остался в своей палате, в кругу любимцев и приближенных бояр, и с князем Юрием сидел за столом на бархатном полавочнике. В углу палаты, на другом столе, сработанном новгородскими мастерами и поддерживаемом резными позолоченными медведями, протянувшими лапы один к другому, стояли на парчовой скатерти две ендовы с крепким медом, принесенные четырьмя чашниками. Между царедворцами были Левкий и Вассиан. Одни из гостей подходили к Иоанну, иные стояли поодаль, примечая каждое его движение, и становились то угрюмыми, то веселыми, смотря по тому, хмурился или смеялся царь. Разговор перелетал из края в край палаты, но более всех говорил Василий Грязной, по должности своей тешить шутками Иоанна.
– Царь государь, – сказал он, – в лето семь тысяч шестьдесят восьмого от сотворения мира подарил своего шута, Василия Грязного, золотым колпаком, а в шестьдесят девятое лето, на своей царской радости, не пожалует ли большим кругляком?
Грязной показывал на золотую медаль, отличие знаменитых воевод.
– Пожалуй его, Симеон Бекбулатович, – сказал царь любимцу своему, молодому татарскому царевичу.
Симеон отгадал мысль Иоанна, и шут от его толчка перевернулся на земле несколько раз при громком смехе бояр.
– Доволен ли жалованьем? – спросил Иоанн.
– Челом бьет на милости Васька Грязной, лишь бы не подчивал его, как немецких послов.
– А разве не весело пировали?
– Сам знаешь, прислуги было много, блюда золотые, а все пустые.
– Как ни честили дорогих гостей, – сказал с усмешкою князь Мстиславский, – что честь, когда нечего есть!
– То правда, – сказал князь Юрий Васильевич.
– Немцы пыхтели, краснели, – продолжал Грязной, – а я-то упрашивал…
– Как Эзопова лисица журавля, – сказал Иоанн, – ты сказал бы по-немецки: за пустое пустым и платят; дани не присылали, а послы их к нам рыщут.
– Так и за подчиванье не взыщут, – прибавил Грязной.
– Поделом немцам! Землею богаты, а мужеством скудны, – сказал Шереметев.
– И горды, – прибавил князь Горенской.
– Все рыцари их ходили как князья в светлой одежде, – заметил Мстиславский, – а жены в храм Божий без атласного платья не шли.
– Зато Святая Русь одолела немцев, – сказал князь Горбатый.
– Святая Русь! – сказал Грязной. – А спроси, князь, кто строил нам соборы, – ан все немцы, то Аристотель, то Алевизо.
– Твои немцы из итальянской земли, – сказал Шереметев.
– Мне все равно, – возразил Грязной, – домовой ли в доме, леший ли в лесу, все тот же бес.
– Репнин ли, Горбатый ли, все адашевцы, – сказал Вассиан на ухо Басманову, а тот повторил Иоанну.
– Бог и слепых умудряет, – сказал князь Горенский. – Немец же выстроил Покровский собор, а как красив!
– Малые главы прижались к большой средней, как дети к матери, – сказал Шереметев.
– Как мы, твои богомольцы, около тебя, государь! – сказал Левкий Иоанну.
– Так, государь-братец, – подтвердил Юрий Васильевич.
– Он и построен в память взятия Казани, – сказал царь, – где со мной были храбрые… – Тут он остановился.
– Вольно тебе было, государь, – подхватил Грязной, – не взять меня под Казань; я дело бы справил не хуже, чебурахнул бы хоть какого великана.
– Как Курбский татарина Янчуру? – спросил Репнин.
– Не о поганых речь, – сказал Грязной.
– Тебе ли так говорить? – заметил князь Александр Горбатый. – Вспомни, что Курбский – оберегатель святорусской нашей земли.
– Да, – сказал, вслушавшись, Грязной, – медведь медовые улья стережет, только уцелеет ли мед?
– Этого медведя давно бы пора в зверинец, – сказал небрежно Федор Басманов.
– В Ливонии побрал несметные корысти! – проворчал Алексей Басманов.
– Неправда, одна корысть его – слава, – возразил с твердостью Репнин.
– Смотри, пожалуй, лисица по волке порука, что овечек берег! – воскликнул Федор.
– Не юродствуй, Басманов, – сказал князь Горбатый.
– Не думаешь ли, что я Никола Псковский? – гордо спросил царский любимец.
– Тот юродствует для спасения, а ты для кубка…
– Князь Горбатый! – вскричал Иоанн. – Кому говоришь ты и в чьем присутствии?
– Государь! Он младший в царедворцах, а я старый боярин думы твоей, потомок князей суздальских.
– Князь Горбатый, я тебя выпрямлю! – гневно сказал царь.
– Все адашевцы, как борзые, заходили на цепях, – шепнул Вассиан Скуратову.
– Я знаю, – сказал громко Иоанн, – что здесь еще много единомышленников Адашевых и Курбского. Дорого мне стоят сберегатели земли русской!
– Что долго думать, государь? – сказал Грязной. – Произведи Курбского из попов в дьяконы, зашли его куда-нибудь, хоть в вельянские воеводы или степи басурманские, сыщется разоренный городишко, пусть там себе воеводствует ярославский князишка.
– Умен ты, шут Грязной, – сказал Иоанн, – за это велю провезти тебя по городу на быке с золочеными рогами.
– Завеличается он, государь, – сказал Левкий, наливая чашу меду.
– А тебе завидно? – спросил Грязной.
– Что завидовать, – сказал Левкий, допивая кубок, – смотря на лес, сам не вырастешь. Поздравляю с почестью!
– Пить так пить, – говорил Грязной, потягивая вино из воронка и передавая другим сидящим, – веселая беседа на радости – пир! Только меду мало… А чтоб на всех достало, хорошо бы ливонскую бочку выкатить.
– Потешьте шута, – сказал Иоанн.
И чашники вкатили серебряную бочку.
– Не испугаете, – закричал Грязной, заглянув в пустую бочку, – завтра же вытрезвлюсь.
– Когда вытрезвишься, поезжай со мной на охоту.
– Эх, государь, мне уже чистое-то поле наскучило; бывало скачешь на коне, посвистываешь: добрый мой конь, бурочка, косматочка, троелеточка! А земля так и бежит под тобой! Бывало, государь, завидишь, птица летит, пустишь стрелу – взвыла, да пошла каленая, уходила стрела орла на лету; а зайца ли травить…
– Полно, заяц, – сказал Малюта Скуратов, – ты и в поле ничего не наезжал, не следил зверя бегущего, не видел птицы перелетной.
– Видал соколов почище тебя.
– Молчи ты заяц, Грязной, – сказал Иоанн.
– Заяц не укусит, государь, ни одной собаки, – отвечал Грязной, – а я закусаю не одного Скуратова!
– За это я велю тебя запоить медом насмерть.
– Смерти не боюсь, государь, а боюсь твоей царской опалы, в меду же медовая смерть!
Иоанн усмехнулся, посмотрел на Грязного и на большую серебряную бочку, как будто измерял ее глазами, нельзя ли со временем исполнить его желание.
Кубки не переставали ходить вокруг стола; разговор коснулся службы боярских детей.
– Государь, – сказал громко Малюта Скуратов, – щеть боярам служат дети боярские на земщине, а ты, опричь того, учреди для себя царскую стражу.
– Оберегать твое дражайшее здравие! – прибавил Левкий.
– Да из кого же выбрать, – спросил Грязной, – небось из черноризцев?
– А разве благочестивому царю неприлично окружить себя ангельскими чинами? Так, государь, в телохранителях твоих должен быть и ангельский чин.
– Нет, Левкий, прока в постниках мало, – сказал Грязной.
– Надежнее будет, – сказал Федор Басманов, – когда царь выберет удальца к удальцу, чтоб было на кого понадеяться, а за царя постоять!
– Я соглашу тебя с Левкием, – сказал Иоанн, – выберу удалых и облеку их в ангельский чин.
– Хорошо, государь-братец, – сказал князь Юрий Васильевич.
– Пусть никому не служат, опричь тебя, – сказал Левкий, – и назови их опричниками, а сам будь нашим игуменом; воздержания, государь, от тебя не требуем, довольно твоего благочестия, ты благочестив и милостив; таков, как поется песня про князя Ивана Даниловича.
Левкий, постукивая кубком, запел:
Левкий, окончив песню и сняв клобук, поклонился.
– Ну, что ты распелся, – сказал Иоанн, – попросил бы лучше Басманова.
– На твое рождение, государь, я потешу тебя песнею, – сказал Федор Басманов и запел:
– А вы кричите, – сказал Басманов веселым гостям, – рыбы, рыбы, рыбы.
И все с громким хохотом повторили «птицы, птицы, птицы», махая руками.
И бояре, закричав «туры да олени», побежали вслед за Басмановым, спотыкаясь, кругом стола. Смех раздавался в палате.
Басманов продолжал:
– Склад лучше песни, – сказал Афанасий Вяземский.
– Поцелуй Федора, – сказал Алексей Басманов Иоанну, – как я целую его. Он поет, как красная девица.
– У меня голова кружится, государь, а то я лучше бы спел, – сказал изнеженный любимец.
– Голова кружится – ляг отдохнуть, – сказал Иоанн, держа его за руку.
Басманов улыбнулся и склонился головою на плечо Иоанна.
Между тем шут Грязной хвалился, что скоро будет воеводой.
– Горе-воевода! – сказал Мстиславский.
– Не хвались воеводством, а хвались дородством, – сказал Малюта Скуратов.
– Мстиславский толст, а я не прост, – говорил Грязной, – величается он воевода большого полка, а я воевода большого ковша, так посмотрим, кто одолеет?
– На чем же бой, на копьях, что ли? – спросил царевич Симеон Бекбулатович.
– На чарках, и кто отстанет, тот полезай сквозь ухо иглы.
Иоанн смеялся, а Малюта Скуратов, взяв с серебряного блюда чрезвычайной величины дыню, покатил ее к Грязному, закричав: «Ешь за то, что весело шутишь».
– Экая невидаль! – сказал Грязной, притворяясь обиженным. – Другое дело, если б подвинул стопу меду и сказал: «Пей за то, что весело шутишь».
Иоанн велел кравчему подать золотой кувшин с вишневым медом, сам налил серебряную стопу и вдруг опрокинул на Грязного.
– Пей за то, что весело шутишь!
– Вот как, братец-государь, – сказал, простодушно засмеявшись, Юрий Васильевич.
Раздавался шумный хохот, алый мед лился ручьями с головы Грязного на парчовую скатерть.
– Князь Воротынский и зван был на твой пир, да не приехал, – сказал Иоанну Алексей Басманов, заикаясь от меда.
– Сидят пасмурные, поникши головой, – шептал Левкий, указывая на Репнина и сидящих возле него, в углу палаты, князя Горбатого, Шереметева и юного князя Оболенского. – Замечай теперь, государь, замечай лица и мысли и отличишь верного раба от изменника. Кто скучает за веселым пиром, у того злое на уме.
– Адашевцы осуждают нас, – сказал царь.
– Не повторяли и песни в честь тебя, государь, – сказал Скуратов.
– И Молчан горюет, как будто в беде, – заметил со злой усмешкой Алексей Басманов, указав на дьяка Молчана Митнова, так прозванного за его молчаливость.
– Пей, Молчан, – сказал молодой Федор Басманов, – пей за веселых гостей!
– Шестой кубок! Нет, не пью я меда из твоих горьких рук…
– Государь! Молчан досадил мне и не пьет кубка за твое веселье, – жаловался Басманов царю.
– Я научу его веселиться! – гневно сказал Иоанн.
Но вошел брат царицы, князь Михаил Темрюкович, и разговор Грязного с черкесом на время укротил гнев Иоанна.
