XXII
Юдифь вела уединенную жизнь, почти не знаясь с римской аристократией. Дела Иакова по-прежнему процветали. Поппея относилась к нему почти так же благосклонно, как некогда Агриппина; ему удалось также приобрести расположение Нерона. Император, желая подарить своему новому божеству драгоценное ожерелье, нашел в Иакове деятельного помощника по части отыскивания и выбора камней. Благодарность Нерона за мелкие услуги была так же неумеренна, как жестокость в наказаниях за мелкие проступки. Он ласкал еврея, иногда беседовал с ним о его стране, религии и Боге; и однажды с важностью объявил Тигеллину о своем намерении распространить иудейскую религию по всему миру и назначить Иакова верховным жрецом. Префект пришел в восторг от этой блистательной идеи, но Нерон Тут же отказался от нее. Чтобы отклонить его от какой-нибудь безумной выходки, следовало Только расхвалить ее.
Сенека, при всей своей мудрости и знаниях, не догадывался об этом, но Тигеллин тотчас раскусил, в чем дело.
Богатство Иакова доставило ему довольно унизительное место – между низшим слоем общества и аристократией. Молодые франты, смеявшиеся над ним в лицо, принимали его приглашения ради дорогих вин и изысканных блюд. Но Юдифь все более и более отстранялась от них, доходя до фанатизма в соблюдении правил своей веры. Ненависть к язычеству росла в ней вместе с любовью к Богу, и на лице ее появилось выражение высокомерной и твердой решимости.
Однажды Иаков заметил ей, что брак с каким-нибудь из молодых людей, посещавших его дом, укрепил бы их положение. Но он и не заикался об этом вторично, потому что презрение, с которым она отнеслась к его предложению, пробрало даже его твердую кожу.
– Ты мой отец, – сказала она, – и да простит тебя Бог, но ты слишком испытываешь Его милосердие.
Затем она ушла в свою комнату и там горько плакала от стыда и от гнева. Величайшим огорчением для нее было то, что она не могла уничтожить в себе женщину. Несмотря на всю свою решимость, она нередко вспоминала о Тите, и тогда кровь приливала к ее щекам и сердце начинало усиленно биться. Сознание, что она ревнует, унижало ее в собственных глазах. И, однако, она не могла ни совладать со своим чувством, ни отрицать его. Нередко она представляла себе Тита подле носилок Актеи, и руки ее сжимались, губы дрожали, глаза наполнялись слезами. При менее благородной натуре она сделалась бы угрюмой и брюзгливой, потому что разочарование и огорчение встречали ее всюду. Жадность и низость отца, измена – по-видимому добровольная – возлюбленного, а главное, собственная слабость унижали ее гордость и отравляли ей жизнь. Юдифь всегда была нежна и добра, но, видно, дочери Иакова суждено быть прежде всего еврейкой, а потом уже женщиной.
Время, так быстро проходившее во дворце, наложило на нее свою печать, и в тот вечер, когда произошел пожар в Риме, Юдифь, сидевшая в садике на крыше дома, казалась гораздо серьезнее и старше, чем несколько месяцев тому назад.
Пламя уже поднималось в разных концах Субуры, когда Юдифь, очнувшись от своей задумчивости, увидела багровое зарево. Пожары в этом предместье случались так часто, что почти не привлекали внимания обитателей, которые жили в каменных домах, притом нередко стоявших особняком и окруженных садами, как и дом Иакова.
При виде пожара она почувствовала только некоторое сожаление.
– Бедняги! – прошептала она. – Да сжалится над вами Бог.
С каждой минутой пламя разгоралось сильнее, и Юдифь поняла, что большая часть Рима охвачена пожаром. Вскоре пламя показалось на нижнем конце их улицы и медленно поползло вверх. Юдифь бросилась к отцу. Комната Иакова выходила окнами на север, в противоположную сторону от огня, и он мирно спал в своей постели, когда Юдифь разбудила его.
– Отец, отец! Вставай! Страшный пожар в Субуре.
Иаков услышал ее сквозь сон и, повернувшись на кровати, пробормотал:
– Я не ночной сторож. – И немного погодя прибавил еще более сонным голосом: – Да у меня и нет домов в Субуре.
– Вставай, – повторила она, – пламя близко, наша улица горит.
Иаков с криком вскочил и увидал слабый красноватый отблеск, проникавший в окно его комнаты. Он поспешил вместе с дочерью в атриум. Тут было светло, как днем; едкий запах горящего дерева стоял в воздухе. Отец и дочь поспешно поднялись в садик, откуда могли видеть пламя, медленно двигавшееся по направлению к ним.
– Боже Авраама! – воскликнул еврей. – Рим гибнет!
Юдифь стояла выпрямившись, положив руки на перила крыши, и смотрела на пылающий город.
– Ветер пронесется над ним, и он исчезнет, и не сохранится памяти о нем, – прошептала она.
Иаков, не слушая ее, стонал, ломая руки:
– Гибнут богатство и сила Рима!
Лицо Юдифи приняло странное выражение; глаза горели диким огнем.
– Он ломает лук и рассыпает стрелы; Он истребляет колесницы огнем, – отвечала она.
Пламя медленно ползло к верхнему концу улицы, и Иаков, обезумевший от страха, мог только бор, мотать:
– Какой злой дух совершил это дело? Кто разрушил Рим?
Юдифь услышала его и ответила громким и звучным голосом:
– Дщерь Вавилона, осужденная на гибель, благо тому, кто воздаст тебе, по делам твоим.
На улице происходила страшная суматоха.
Иаков взглянул на толпу и радостно воскликнул:
– Ночная стража! Ночная стража! Наверно, она потушит огонь.
Юдифь же шептала:
– Боже! Развей их как пыль по ветру. Как пламя пожирает дерево, так преследует их Твой гнев.
Стража ретиво принялась за работу. Одни рубили деревянные дома, чтобы преградить доступ пожару, другие заливали горевшие постройки, третьи водворяли порядок в толпе.
Сначала исход борьбы казался сомнительным. Пламя то отступало немного, то возвращалось и заставляло отступать дисциплинированных римлян. Так продолжалось около часа. Ни один из противников не мог похвастаться победой.
Наконец, как бы в ответ на молитву Юдифи, северный ветер ослаб и подул южный. Битва кончилась, огонь победил. Пламя прорвалось за просеку, которой думали остановить его, и охватило новые дома.
Последовала дикая паника, и толпа, увлекая с собой стражу, бросилась вверх – по улице.
Иаков сбежал с крыши, кликнул слуг и с их помощью стал собирать ценное имущество. Вытащив из сундука мешок с драгоценными каменьями, он спрятал его под туникой.
Тем временем Юдифь оставалась на крыше. Девушка была убеждена, что наступил день, когда пророчества должны сбыться и Рим будет стерт с лица земли.
Но она забывала, что, если Рим и сгорит, рука Цезаря сохранит свою силу, прокуратор не уйдет с войсками из Иудеи и пята римского воина будет попирать престол Давида. Пламя, бушевавшее над Субурой, казалось ей огненным столпом, который напоминал ее отцам, скитавшимся в пустыне, о присутствии и обещании Бога. Она была твердо убеждена, что так именно должно начаться мщение Всемогущего над язычниками, угнетавшими Его избранный народ.
На улице происходила отчаянная давка. Панический страх охватил толпу; никому не приходило в голову, что огонь должен остановиться перед обширными садами. Всякий думал только о своей шкуре и не заботился о соседе.
Среди общей суматохи выделялась толпа в пятнадцать или двадцать человек, державшихся постоянно вместе. Они были с ног до головы закутаны в плащи, а один, с открытой головой и в рыжем парике, казался предводителем. Он присоединился к остальным как раз перед отступлением ночной стражи.
Эта группа двигалась вместе с толпой бежавших, пока не достигла дома Иакова. Здесь предводитель пронзительно свистнул. В эту минуту Иаков, стоявший в атриуме, у подножия лестницы, крикнул дочери, чтобы она шла к нему. Вокруг него толпились рабы, а старый привратник собирался отворить дверь.
Но прежде чем старик успел отодвинуть засов, снаружи раздались страшные удары; двери, частью разбитые, частью сорванные с петель, разлетелись, и толпа ворвалась в дом. Старый привратник ударил ближайшего своей палкой, но руки его были слишком слабы; Один удар тяжелого железного лома – и он растянулся мертвым на полу. Остальные рабы побросали свою ношу и рассыпались кто куда. Иаков с минуту стоял в нерешительности, потом бросился на лестницу, но в ту же минуту его схватили и связали.
Юдифь, стоя на крыше, ничего не слыхала из-за криков толпы. Только когда отец ее был схвачен, слабый крик о помощи достиг ее ушей. Она поспешила к лестнице как раз в ту минуту, когда двое или трое людей вбежали в садик. Лицо первого было ей знакомо. Быстрее мысли она выхватила из-за пояса небольшой нож и, прошептав: «Отец, прощай», – хотела поразить себя в грудь. Но было уже поздно: сильная рука схватила ее руку; и пальцы ее выпустили нож. Вслед затем на нее набросили широкое покрывало, схватили ее на руки и понесли с лестницы. Тем временем грабители рассыпались по дому, ища поживы. Впрочем, Иаков сам облегчил им труд, стащив в одну кучу все свои богатства. Разбойники уничтожали все, чего не могли захватить. Несколько минут спустя шайка уже направлялась к Квириналу. Пройдя сады Саллюстия, они углубились в пустынные сады на Пинцийском холме. В этом безлюдном квартале они могли пройти незамеченными. Опустившись с Пинцийского холма, они перешли Фламиниеву дорогу и достигли Тибра немного выше мавзолея Августа. Отсюда направились вниз по реке, к Марсову полю и, наконец, остановились перед калиткой в стене амфитеатра Статилия Тавра, огромного каменного здания, как раз за чертой огня, который в эту минуту свирепствовал в деревянном амфитеатре на Марсовом поле.
Предводитель шайки вторично свистнул, и калитка отворилась. Толпа вошла в здание; в маленькой темной каморке сложили свою живую ношу. Тут с еврея и его дочери сняли плащи, развязали их и оставили вместе. Еврей тотчас начал стонать, молиться и плакаться, но Юдифь молчала. Прошло около получаса, наконец дверь отворилась, и вошел человек с факелом в руке.
– Эй, христиане! – крикнул он.
Лицо его было знакомо обоим пленникам, паков встал на ноги и ответил дрожащим голосом:
– Благороднейший Тигеллин, мы не христиане: это я, еврей Иаков, тот самый, что продал тебе камень, который и теперь красуется на твоем плаще; я и мое единственное дитя были похищены шайкой грабителей.
– Молчи! – крикнул Тигеллин, не сводивший глаз с Юдифи. – Ты христианин; разве ты не знаешь, где ты теперь находишься?
– Как могу я знать это, господин, – пробормотал еврей, – когда мои глаза были завязаны.
– Христиане подожгли Рим, – сказал Тигеллин, – я велел арестовать их всех; за этой дверью амфитеатр, где вас ожидают львы.
Крик ужаса вырвался из уст старого еврея; он бросился к ногам префекта, но Юдифь презрительно улыбнулась.
– Великий Тигеллин! Славный римлянин! – вопил Иаков. – Ты шутишь; да это одна из шуток нашего молодого императора! Ха, ха, ха! – и он истерически засмеялся, продолжая обнимать колени префекта.
– Слушай! – произнес Тигеллин.
Иаков умолк, и глухой, отдаленный рев диких зверей достиг его слуха.
– Похоже, это не шутки? – спросил префект со злобным смехом. Иаков упал на солому почти без чувств от ужаса.
– Спаси нас, спаси нас! – умолял он.
– Я для того и пришел, чтобы спасти вас! – ответил Тигеллин.
Еврей вскочил с криком:
– Да благословит тебя небо, благородный римлянин!
– Но это нелегко сделать, – продолжал префект, – и я требую награды.
– Я не богат, – отвечал еврей, – но все, что я имею, я готов отдать тебе, если ты спасешь нам жизнь – мне и моей дочери.
– Деньгами можно сделать много, но не все, – возразил Тигеллин.
– Чего же ты требуешь? – спросил еврей.
– Столько же поцелуев этих прекрасных губок, сколько Лесбия подарила Катуллу! – воскликнул римлянин, приближаясь к еврейке.
– Неверная собака, прочь от меня! – презрительно сказала Юдифь.
Тигеллин замялся, а Иаков с удивлением воскликнул:
– Моя дочь! Жениться на моей дочери?
– Жениться на твоей дочери, старик, – грубо возразил Тигеллин – нет, клянусь всеми богами; мы берем женщин варваров в любовницы, но не в жены.
Он сделал еще шаг к Юдифи; она попятилась и, наткнувшись на камень, выбитый из пола, чуть не упала, но устояла и, подняв камень обеими руками, крикнула префекту:
– Еще шаг, и я размозжу тебе голову!
Он был маленького роста, ниже Юдифи, притом пороки ослабили его да и по натуре он был труслив. После непродолжительного колебания он отступил и крикнул Иакову:
– Старый дуралей! Прикажи своей безумной дочери выкупить свою и твою жизнь.
Иаков закопошился в соломе и наконец ответил:
– Я не знаю, чего ты хочешь от меня, господин, если… если… – голос его прерывался, – если эти драгоценности, все что у меня осталось теперь, могут спасти нашу жизнь, то возьми их и отпусти нас.
Он вытащил из-под туники мешочек и протянул его префекту.
Тигеллин схватил мешок и заглянул в него: он был полон жемчугов и драгоценными каменьями. Глаза любимца сверкали, пока он перебирал драгоценности.
– Это уже нечто, – сказал ой, – но этого мало. Пусть твоя дочь принесет мне эти камни на своей прекрасной груди.
Иаков вздрогнул; язык отказывался служить ему.
– Отвечай, он ждет, – холодно сказала Юдифь.
– Послушай, как ревут львы, – усмехнулся Тигеллин, и снова отдаленное рычание наполнило коридоры.
– Отвечай ему! – повторила Юдифь.
Иаков вскочил на ноги и выпрямился перед гнусным префектом.
– Я еврей, – воскликнул он, – а наш отец Авраам продавал свою жену; но скорее я отдам мое тело зверям и дух мой на вечные мучения, чем пошлю мою дочь к тебе.
Юдифь радостно вскрикнула и обвила шею отца.
– Теперь ты мой отец! Да, ты мой отец! – воскликнула она, нежно прижимая его голову к своей груди.
Тигеллин побагровел от бешенства.
– Это вам не поможет! – заревел он. – Я брошу эту старую свинью львам, а ты… ты будешь жить и будешь моей.
Юдифь отвечала ему с тем же холодным презрением, что и раньше:
– В этой тюрьме нет закона, но неужели ты думаешь, что его нет и в Риме. Дай мне только выйти из этих стен, и сам Нерон не откажет мне в правосудии.
Он знал, что еврейка говорит правду. Римляне были суровый и справедливый народ. Знатные на Палатине и Делийском холме могли предаваться разврату и бесчинству, но народ, управлявший миром, не мог обходиться без строгих законов. Система, созданная в течение веков гражданской мудростью римлян, не могла уничтожиться от того, что безумец свирепствовал во дворце Цезарей или развращенная знать наполняла страницы Истории своими грязными делами.
В минуту общей паники Тигеллин похитил еврея и его дочь; но Иаков был римский гражданин и, освободившись из темницы, в которую его спрятали, мог потребовать и получил бы удовлетворение.
Задыхаясь от бешенства и чувствуя, что его планы потерпели поражение, Тигеллин крикнул им:
– Коли так – умрите! – И вышел из темницы, захлопнув за собой дверь.
Юдифь усадила отца на солому и положила его голову к себе на колени.
– G, дитя мое! Дитя мое! – стонал он. – Господи! Умереть, умереть от когтей диких зверей.
– Полно! – пробормотала Юдифь. – Умереть – значит воскреснуть в Господе; он благословит тебя и дарует тебе вечную жизнь, потому что в эту ночь ты почтил имя Его.
Она наклонилась к нему, поцеловала его и нежно гладила его волосы, пока старик не заснул на ее коленях.