X
Актея лежала на залитой солнцем террасе; у ее изголовья стоял Тит, в ногах сидела на кресле из черного дерева Паулина, напротив нее – Сенека. Проповедник, стоявший перед ними, простер руки и воскликнул:
– Велика благодать Божия; Он отдал своего единородного Сына, чтобы те, кто уверует в него, спаслись от погибели и сподобились вечной жизни.
Актея с удивлением смотрела на дивного оратора, голос которого отзывался в ее сердце. Сенека слушал с серьезным вниманием, но весталка хмурила брови с явным нетерпением. Тит прислушивался к плеску фонтана и думал, удастся ли ему когда-нибудь снова увидеть Юдифь.
Проповедник рассказывал о жизни и смерти Учителя с безыскусственным, но потрясающим красноречием. Потом он снова повысил голос и воскликнул:
– Тот, кто уверует в Него, спасется, но неверующий будет осужден.
– Как? – сказал Сенека с мягкой иронией. – Неужели Катон и Цицерон, Брут и Юлий, Вергилий и Гораций будут несчастны, а ты, не сделавший ничего равного их делам, будешь счастлив только потому, что ты еврей?
– Я прирожденный римский гражданин, – отвечал проповедник, – притом написано: «утаил от мудрых и разумных и открыл младенцам».
– Охота тебе разговаривать с безумным евреем, Сенека! – шепнула ему Паулина.
– Истинный философ учится везде, даже у безумца, – отвечал Сенека, – но этот человек не безумен.
Проповедник, как бы угадывая ее мысль, воскликнул:
– Я не безумен, благородная госпожа, я говорю слова истины.
– Ты рассказываешь странные вещи, – сказал Сенека. – Если человек придет ко мне и скажет, что был мертв и ожил, могу ли я поверить ему?
– Мы говорим о том, что видели своими глазами, – возразил проповедник.
– Однако ты сам говорил, что никогда не видел вашего Учителя?
– Мои глаза видели Его славу, хотя мне не дано было увидеть Его лицо на земле. Однажды, когда я ехал в Дамаск – в то время истина еще не коснулась моего сердца, – великий свет воссиял мне, и я услышал голос, говорящий: «Зачем ты гонишь меня?» Я отвечал: «Кто ты, Господи?» И он сказал: «Я – Иисус, которого ты гонишь».
– Я бы желал знать, – ехидно сказал Сенека, – почему боги всегда являются только в первые дни существования религии. Они бились в рядах троянцев и аргивян при осаде Трои, и Рим был еще древней, когда близнецы мчались рядом с диктатором Авлом. Я думаю, – прибавил он, обращаясь к Паулине, – жрицы Весты давно уже не замечают, что они поят коней в Священном колодце.
– Жрицам Весты некогда думать о римских или иудейских сказках, – отвечала весталка.
– То, что я говорю вам, не сказки! – воскликнул проповедник. – Это Божественная истина, открытая людям для спасения их душ.
– Не сомневаюсь в могуществе Бога, – отвесил Сенека, – но не думаю, что оно проявляется в чудесах, которые могут поразить только ребенка.
Проповедник задумался.
– Может быть, – сказал он наконец, – наступит время, когда истина будет говорить сама за себя и люди перестанут искать, подобно детям, внешних знаков, а станут стремиться только к добру.
– Справедливо, – сказал Сенека, – я бы желал, чтобы люди стремились только к тому, что заслуживает стремления у всех народов и во все времена, чтобы они перестали выдумывать чудесные сказки и довольствовались знанием, что добродетель есть лучшее благо на земле.
– Ты недалек от царствия небесного, – воскликнул проповедник и со всем пылом своего красноречия начал излагать божественные истины своего Учителя. Чистейшее учение, какое когда-либо слышал мир, – проповедь любви, целомудрия, благочестия, мира, прощения раздавались на террасе во дворце Цезарей. Наконец вдохновенный проповедник бросился на колени и прочел молитву Господню.
Взволнованный Сенека сидел, опустив голову. Серые глаза Паулины были устремлены на него со смешанным выражением сожаления и презрительного удивления.
«Он родился, – думала она, – поэтом или жрецом или кем угодно, только не правителем. Но он правитель, и будет еще более великим правителем».
Проповедник встал. Лицо его светилось.
Сенека медленно произнес:
– Моя первая молитва всегда была молитва о спокойной совести; но твоя, конечно, лучше, так как ты прочишь, чтобы воля Божия исполнялась на земле. Все угодное Ему хорошо, и исполнять Его волю значит иметь чистую совесть. Великий дух всегда стремится к нему.
– Никто не может познать Бога иначе, как через Его Сына Иисуса Христа, – сказал проповедник.
– Бог наш Отец, – отвечал Сенека резким тоном. – Он всегда близок к нам, лучшие люди мира всегда любили Его и служили Ему, а ты говоришь, что никто не может познать Его, если не примет еврейских суеверий!
С этими словами он удалился с террасы.
Проповедник поднял глаза к небу и воскликнул:
– Да помилует тебя Бог, потому что время твое близко. Никто не ведает дня, когда придет Сын Человеческий, и горе тому, кого он найдет не готовым.
Паулина последовала за Сенекой и, проходя мимо проповедника, сказала с холодной усмешкой:
– Друг, в тебе есть искра мудрости; предоставь же пророчества авгурам и глупцам, которые им верят. Настоящее наше, но будущее принадлежит Богу.
Проповедник хотел тоже оставить дворец, но Актея остановила его.
– Сядь здесь, старик, – сказала она, – и расскажи мне еще что-нибудь о вашем Боге и об удивительный чудесах Его Сына.
Актея не поняла, о чем спорили Сенека и проповедник, но с удивлением слушала рассказ о воскресении.
Римляне снисходительно относились к положению Актеи в доме Цезаря. Многие признавали ее власть. Мало кто находил позорными ее отношения с Цезарем. Но для христианского проповедника она была орудием животной страсти – грешной, проклятой женщиной. Однако он сел подле нее и говор, ил с ней серьезно и нежно, так как, подобно своему Учителю, он был руководителем заблудших, целителем больных.
Вряд ли когда-либо существовал более пылкий проповедник и более искусный учитель. С Сенекой он спорил как с мыслителем, изучая его, стараясь открыть его сильные и слабые стороны, и в конце концов восторжествовал, по крайней мере до некоторой степени подействовав на чувства своего противника.
С Актеей он говорил, как отец с маленьким ребенком, стараясь возбудить в ней интерес рассказами о чудесах и найти доступ к ее сердцу, действуя на воображение.
Девушка внимательно слушала его, изредка спрашивая объяснения, когда что-нибудь в словах проповедника казалось ей непонятным.
Дослушав его до конца, она некоторое время задумчиво молчала.
– Все это так странно и прекрасно, – сказала она наконец, – но правда ли это? Вот главный вопрос, правда ли это?
– Я готов засвидетельствовать жизнью истину моих слов, – отвечал проповедник.
– Но, – возразила она, – когда я была ребенком, мать водила меня в храм и рассказывала, какие удивив тельные и прекрасные вещи боги делали для людей? Я могу поверить, что ваш Бог добр, но и мои тоже добры.
– Мой, Бог не есть бог, сделанный человеческими руками, – сказал проповедник. – Он Бог Богов.
Актея помолчала немного, потом сказала, возвращаясь к прежней мысли:
– Эти удивительные вещи совершились недавно, и многие должны были видеть их.
– Многие видели их, – отвечал он, – и засвидетельствовали истину.
– Это происходило среди евреев, – продолжала она, – однако евреи ничего не говорили нам об этом.
Внезапная мысль мелькнула в ее голове. Она поспешно вскочила и сказала, обращаясь к Титу:
– Ты помнишь еврейскую девушку, которая называла тебя другом? Возьми носилки, ступай за ней и приведи ее сюда: она расскажет нам, точно ли все это происходило у евреев.
Сердце Тита радостно забилось. Наконец-то он увидит Юдифь, услышит ее голос, будет говорить с ней.
Он поспешил исполнить поручение. Но проповедник остановил его, сказав:
– Евреи убили моего Господа, как могут они свидетельствовать о нем?
Центурион вспыхнул от гнева.
– Старик, не говори дурно о тех, кого ты не знаешь. На устах Юдифи не может быть лжи.
Сказав это, он поспешно ушел с террасы.
Проповедник снова обратился к Актее и с жаром начал доказывать ей правоту своего учения, но она лениво играла с веером и только повторяла в ответ:
– Терпение! Терпение! Послушаем, что скажет еврейская девушка.
Наконец Тит вернулся вместе с Юдифью. Девушка держалась с холодным, почти надменным достоинством. Тит был смущен и расстроен: она выслушала его поручение с ледяным молчанием и всю дорогу не говорила с ним ни слова.
Юдифь подошла к Актее и, откинув покрывало со своего лица, спросила самым презрительным тоном:
– Какое дело может быть у такой знатной госпожи к еврейской девушке?
Актея взглянула на Тита и сказала невозмутимым тоном:
– Да, твоя подруга прекрасна, безукоризненно прекрасна. Но, – продолжала она, обращаясь к Юдифи, – ты должна научиться сверкать глазами, не хмуря бровей, иначе у тебя появятся морщины на лбу. Это очень просто, смотри.
Ее губы продолжали улыбаться и лоб оставался гладким, но в глазах блеснула молния, когда она бросила взгляд на Юдифь.
После этого она звонко расхохоталась, и на губах Юдифи появилась почти ласковая улыбка. Она повторила свой вопрос, но уже любезным тоном.
– О! – воскликнула Актея. – Я и забыла.
Она передала еврейке рассказ проповедника, спрашивая, правда ли это.
– Я слыхала об этих людях, – отвечала еврейка, – они говорят, что человек, распятый за смуту – я вовсе не порицаю его за это, что этот человек был Мессия. Освободитель, посланный Богом.
– Разве он не был им? – спросила Актея.
– Разве он не был им?.. – повторила еврейка. – Когда Мессия явится, не будут спрашивать: где он? Или кто он? Тогда царства земные содрогнутся, престол воздвигнется в Сионе, и рука Господа покорит язычников!
– Зачем же ты обманул меня, старик? – с упреком спросила Актея.
Он выпрямился, и его небольшая фигура казалась гигантской.
– Бесстыдная наложница Цезаря! – вскричал он. – Ты называешь меня лжецом… Я говорю тебе, Бог сокрушит твою гордыню, и после великих страданий ты обретешь мир!
Сказав это, он бросился вон из дворца.