Глава 2. Спасая от демонов прошлого
– Согласен.
Магия ёкаев запела, связывая их души между собой. Ветер грубо пробежался против шерсти, в кожу впились острые хищные иглы. Едва видный след их договора витиеватым ошейником разукрасил кожу, она едва удержалась, чтобы не мотнуть головой.
Почти незримый под пушистой шерстью, он чувствовался словно кан железа, повисший на шее. Это меньшая из жертв, на которые вынудила пойти её изломанная судьба. Порою метки были куда ярче и больше, они притягивали к себе взоры ярким светом во мгле, сияли или расчерчивали кожу тьмой. Ей повезло. Однажды прошлое столкнуло её с прирученной человеком самкой нэкомато–из великой любви к своему хозяину она связала с ним жизнь, а линии договоров вывели свои узоры прямо на её дымчатой морде.
Огонек под снегом мерцал ярче, словно преисполненный веры в жизнь, он стремился выбраться из клетки. Ей хотелось верить, что проворные лапы успеют раскопать снег. И она копала, сбивая дыхание на шумные хрипы, ворча от нетерпения. Царапая подушечки и обламывая когти, ёкай сосредоточенно рыла, пока оставшаяся толща снега не дрогнула под ее весом и натужно скрипя не обрушилась на человека.
Мужчина был без чувств. Но его огонь в груди мерцал, она видела. Неужели договор был так тяжел для человеческой души? Рассматривая спасенного человечишку, ёкай озадаченно склонила голову на бок и принюхалась. Он показался ей огромным. Высокий даже для собственной породы. Доспехи облегали его второй кожей, а глаза были закрыты. Грубый квадратный подбородок, широкие скулы, сурово сведенные к переносице густые брови, удивительно невыразительная линия рта. Длинные волосы выбились из пучка и пара прядей, достающих до плеч, теперь беспорядочно прилипла ко лбу и скулам. Даже без чувств он казался угрожающим. В его голове и выглядел он иначе – эмоции так безобразно искажали его черты. Неслись, словно бурный поток, а она их совсем не понимала.
Этот незнакомец насквозь пропах кровью. Ворчание вновь ободрало глотку, лапы заработали усерднее, расчищая его целиком. Пока она не добралась до пояса и застрявшего у ребер древка копья – снег успел превратиться в рубиново алый лед вокруг и теперь больно резал лапы.
Если ему не помочь в ближайшее время – ошейник договора быстро рассеется и не станет тереть ее шею своим присутствием. Незнакомец погибнет.
Легкий прыжок прочь из ямы, лапы сами носили её вокруг, заставляя нервно и суетливо сновать туда-обратно у края. Верно, ничего иного у неё не остается. Потерять последнюю надежду сейчас – равносильно гибели. Пораженная в борьбе с самой собой, она сжалась в комок и плотно зажмурила глаза. Превращения всегда выходили болезненными.
Мать-норы всегда учила её:
"Наживай силу, будь яростной и неумолимой на своем пути. Распахнись навстречу сути и дарованной силе".
Мать-норы проживала жизнь за жизнью, она примеряла человеческие черты, дополняла их, словно писала картины акварелью. В легкой дымке творила величественные одеяния, а затем звонко и совершенно невероятно смеялась, одурманенная собственной силой. За ней на погибель шли мужчины и женщины.
А она была не такой. В ней сила не текла с рёвом неумолимой реки, она скользила тонким ручейком.
"Твоя молодость идет об руку с глупостью. Еще с десяток смен цветений сакуры и будет полегче. Чти свою силу, влюбись в свою натуру".
И она почти полюбила. Так ярко и искренне, так живо – мир вокруг её норы пел, плясал и шелестел бамбук в нежных порывах ветра. Светлячки мерцали, радуя ее естество – сердце, душу, суть.
Пока это все не выдрали. Не оставили захлебываться воем у гниющих корней, сворачиваясь в белоснежный комок чистого горя и ярости. Люди. Мир боли и утрат травил ей легкие человеческим запахом, вынуждая искать путь. Забыть о еде, воде и собственной сути. Этот путь вел ее к тому, что ёкай ненавидела больше всего – он вел к людям. К этому поверженному самураю.
Посреди снегов перевала Шитсуба свернувшись тугим комком и уткнув нос в бледные коленки лежала обнаженная девушка. Каких-то несколько мгновений жалея себя, она распахнула золотые глаза и поднялась, неловко пошатываясь.
Люди были слишком высокими, ходьба на двух лапах казалась ей ненадежной, а лишенное шерсти тело хрупким и медлительным. Не глядя на вырытую яму и лишенного чувств самурая, она направилась вдоль цепи надломанных копий, туда, где люди на закате откапывали своих. Туда, где туши лошадей погребали под собой наездников, где безжизненно смотрели в небеса мутные глаза тех, кого откопали слишком поздно. Встретившись взглядом с трупом, она по-звериному приподняла верхнюю губу. А затем, наклонившись, принялась неловко раздирать рукав утепленной рубашки хаори вдоль успевшей окоченеть руки.
Нарвав достаточно лоскутов и приноровившись к человеческому шагу, ёкай разжилась двумя кремниевыми камешками из седельной сумки, валявшейся на снегу одиноким пятном. Взяла лоскуты в зубы, и принялась собирать попадающиеся по пути обратно ветки, вывороченные и торчащие в беспорядке корни и щепы коряг. Это тело было ужасно холодным, человечишка в яме окоченеет, лежа в холоде долго. Каким бы крупным не казался ей этот самец, он уже одной ногой на тропах других миров. Так просто после ее стараний он никуда не денется, она должна верить в себя и не сдаваться.
В узкой яме у самурая место было едва ли для одного. Замирая на её краю, ёкай растерянно свела брови к переносице размышляя. Человечишка слишком крупный, а в высоту яма доходит до её пояса – вытянуть она его не в силах, даже если порвет все жилы. Утешившись тем, что ветер там не так яро кусает и огонь разжечь будет проще, девушка легко соскочила вниз, раздраженно сплевывая зажатые в зубах длинные тканевые лоскуты на лоб спасенного.
Дыхание его выровнялось, однако пропитанный кровью и пропахший железом снег вызывал у неё волнение. Она не полагала, что всё настолько скверно, а учиться человеческой жизни ей придется так стремительно и аккуратно. Снять кожаную плотную пластину доспеха с него оказалось истинным испытанием. Ёкай кусала губы и утробно рычала, пережевывая кожаные узлы на доспехах.
Докатилась. Как же низко она пала. Вынужденная покрываться гусиной кожей в человеческом обличье, цепляющаяся ледяными пальцами за тело, которое хочется брезгливо от себя оттолкнуть.
Косо сполз с плеча и едва слышно стукнулся о промерзшую землю первый наплечник, за ним второй. Ворча от натуги, она вцепилась в самурайское плечо и одним резким движением повернула его на бок. С губ мужчины сорвался стон, но в сознание он так и не пришел – ёкай зло оскалила зубы. Нужно было поискать ещё. Не цепляться за первого, которого смогла отыскать вдали от людей. Нужно было заподозрить что-то неладное, ведь пламя жизни так ненадежно мерцало. Глупая. Очень глупая, она вновь поспешила и пожинает плоды своих решений.
Сняв самурайские доспехи, ёкай двумя руками ухватилась за древко выступающего копья. Захотелось методично и медленно его расшатать, чтоб было проще достать, но внутренний голос язвительно фыркнул – навряд ли такая помощь вытянет самурая с того света. Она подгонит его на загробных тропах. Быстро и резко, как занозу из собственной лапы… Пальцы крепче уцепились за обломок, упирая ногу в его бедро девушка резко втянула воздух через ноздри и дернула. Хлынула кровь. Алая, яркая, она вытекла неспешной струйкой, вызывая всплеск восторга и радости – будь её здесь много, все пошло бы прахом.
Его рев больно ударил по перепонкам, заставляя вскочить и попятиться. Очнувшийся незнакомец скользнул по ней ошалелым, мутным от боли взглядом, приподнялся на локтях. Рот приоткрылся в болезненной гримасе за миг до того, как он посерел и рухнул обратно, закатив глаза.
Человечишка.
Фыркнув, она вернулась к потерявшему чувства самураю, поднатужилась и приподняла верхнюю часть тела. Усаживаясь сзади, упираясь в его спину острыми коленками и лбом между лопаток, девушка принялась за перевязку. Одежда снималась ловко, несмотря на негнущиеся и непослушные пальцы. Соскользнул в окровавленный снег пояс оби, следом – рубашка хаори. Обнажилась исполосованная шрамами широкая спина, израненные ребра.
Ещё собирая хворост и поленья для костра, ёкай зацепилась взглядом за растущий на коре мох-хи. Он пах спасением. Нередко её сородичи зарывались в него, укладывались израненными частями тела и выжидали. Он убивал боль и заразу так же легко, как люди истребляли её вид. Теперь, тщательно его пережевав и отплевываясь от наполнившей рот горечи, ёкай несколькими неловкими движениями пальцев затолкала его в рану и приложила остатки вокруг. Прислушалась, как напряженно учащается дыхание самурая.
Он был невероятно большой и за это она его ненавидела. Голова, упирающаяся в лопатки, уже сдавливалась в тиски боли, а шея ныла. Хотелось бросить эту ношу и отойти в сторону. Несмотря на снега вокруг стало жарко от напряжения. Подхватывая лоскуты, она сильно зажала их на ребрах, обматывая и скручивая между собой. Попытавшись связать узел, она поспешно бросила эту затею и просто заткнула свободные края повязки внутрь. Отдышаться. Она выползла из-под него с громким стоном, слушая приглушенный стук падающего тела. Ничего, главное дело сделано.
Начались настоящие пытки: вернуть непослушные руки в широкие рукава рубашки, перевернуть, убедиться, что она не задрана на спине и просунуть вторую руку. Последние силы ушли на то, чтобы дотянуть человечишку до края ямы и усадить, спотыкаясь о длинные мускулистые ноги. Уж он-то точно не голодал, как она, изнуряя тело и терзая душу. Собственные ребра можно было пересчитать, не прощупывая – они светились через кожу.
Высечь огонь было ещё сложнее. Кремень больно бил по израненным пальцам, нагревался в руках от бессильной злобы, но не желал дать ей искру. Собственная магия едва держала её в истощавшем человеческом теле и использовать её ёкай не смогла. Когда же первые языки пламени несмело лизнули дерево, обессиленная, она прижалась к здоровому самурайскому боку, свернулась в калачик и закрыла глаза.
Он скользил в потоках боли – тягучих, неспешных. Порою эта боль сменялась картинами, а единожды – ярко-белоснежной вспышкой, выворачивающей все внутренности. В этой вспышке он увидел хрупкий женский силуэт и огромные желтые глаза, глядящие на него со смесью страха, возмущения и надежды. А затем волны вновь подхватили его сознание и понесли прочь от незнакомки. Сны или воспоминания? Он давно потерял ориентир, оставаясь лишь отстраненным наблюдателем в собственном теле. Сознание было жестоко – выуживало самые болезненные картины, прокручивало до спазмов в груди, до поры осознания, что все это уже нереально. И стоило капитану это понять – его несло дальше.
Собственный дом. Очаг. За тонкой дверью из рисовой бумаги спальня. Руки дрожат и отец сжимает пальцы поверх его собственных, садясь рядом на подушку.
– Ты все возможное сделал, сын. Теперь её черед и, если она сильна – она одарит тебя наследником.
Очередной вскрик из спальни был куда тише тех, что встретили врачей по утру на подходе к дому. Его Акеми погибала. Погибала, он был в этом уверен. Догадался, когда целитель вышел из комнаты и под квохтанье служанок прикрыл за собою дверь, оставляя на бамбуковых перегородках разводы её крови.
"Ребенок крупный, при всем почтении господин, я не уверен, что женщина сможет его родить. Слишком узкий таз, младенец не проходит. Ещё и вперед ножками…"
Он не слышал отца – его пальцы на собственной руке показались грузом, а слова не принесли облегчения – они травили.
– Я отправил гонца за Иори, он должен быть здесь, должен знать. – Слова сухим шелестом слетали с губ. Бесцветным и безжизненным. Скорбь словно нависла сверху и питалась его соками. В той комнате на широком футоне он погибал вместе со своей женой и ребенком.
– Иори?! – Забывая о почтении и поддержке взревел отец, вскакивая и прожигая его взглядом, – клятв отступного бешеного пса? В мой дом?
– Он твой сын.
– Мой сын должен был погибнуть зиму назад у реки Араши, защищая честь свою, семьи и своего даймё. То, что было после того – не моя забота. И сын не мой. – Лицо старшего Ли цветом стало напоминать маринованную редьку, сам он стремительно метался по комнате, развевая складки одеяний.
На этот раз окрик врача – напряженный и испуганный. Если раньше они слышали советы, призывающие женщину разродиться, теперь это были приказы и мольбы. Прерывая лекаря, вновь закричала Акеми, заставляя его взметнуться, опрокидывая стол и несясь к двери.
– Мне плевать. Пусть он связан со всей скверной этого света – мне плевать. Он должен спасти её. Рука уже схватилась за дверную ручку, когда её крик пошел на убыль и резко стих. Тяжело. Врач запнулся на полуслове. Его собственное сердце оборвалось, отказываясь биться.
Словно ведомая не его собственной рукою, дверь отъехала в сторону. Предки, как же он хотел навсегда забыть эту картину. Растрепанную, раскинувшуюся на кровати Акеми, из бледно-голубых, словно первые весенние дожди, глаз выкатились две крупные слезы и побежали вниз, прячась в волосах.
Все вокруг было запачкано кровью, но к груди она бережно, словно самое огромное сокровище прижимала младенца. Затуманенный болью и слезами взгляд на мгновение прояснился:
– Я стала матерью, наконец-то я стала матерью. – С потрескавшихся губ сорвался мелодичный тихий смех. Его Акеми закрыла глаза и больше не открыла.
Малышка уснула вслед за ней, не дожив до обеда.
– Не твоя вина. Боги забрали их вместе. Этот голос был незнаком ему, разрывая мир своей инаковостью, словно молнией. Обладательница желтых глаз пряталась в углу и внимательно следила за происходящим.
А он, словно только ожидая этих слов, позволил бесам в груди сорваться с цепей, из глотки вырвался вой, преисполненный горя.
– Не буди их своим горем, человечишка. Они ушли прижимаясь друг к другу, теперь они спят. Отдохни и ты.
Последнее, что он увидел перед тем, как незнакомое существо потянуло его прочь – закрывающиеся глаза жены, наполненные всей нежностью этого мира, всей любовью.
Проснулся Шанг от того, что бок его немилосердно горел огнем, а во рту пересохло. Воспаленные веки упрямо не желали подниматься, а пережитые кошмары прошлого разрывали голову тупой ноющей болью. Он бы и не открыл глаз, если бы не звук мирного сопения рядом и чужое дыхание, обжигающее шею.
Он заключил договор с ёкаем. Чувствуя, как каменеет в напряжении ослабшее тело, он дернул плечом, заставляя существо откинуться от него. Брови невольно изогнулись, когда взгляд встретился с золотыми глазами – злыми, удивленными. Девушка в раздражении приподняла губу. Совсем как животное. На четвереньках сделала несколько грациозных шагов назад, упираясь в лед длинными белыми пальцами.
Слишком тощая, у неё торчали ребра, угловатые ключицы казалось, норовили пропороть кожу, а острые коленки покраснели из-за холода. Удивительно, ему бы подумалось, что она приняла обличье подростка, если б не плавный изгиб округлых бедер и небольшая, но явно женственная грудь. До сознания туманно донеслась мысль, что настоящему мужчине не пристало так нахально смотреть на чужую наготу, он поспешно поднял глаза на её лицо, невольно морщась от красноречиво-насмешливого взгляда.
– Приглянулась, человечишка? – её голос прозвучал внутри черепной коробки, заставив самурая потрясенно моргнуть.
Её действительно можно было назвать красавицей. Только её красота не притягивала, она пугала своей нечеловечностью – радужка пылала, словно жидкое золото вокруг черной глубины зрачка. Неширокие раскосые глаза были обрамлены светлыми, но густыми и длинными ресницами. Пухлый небольшой рот, ровная линия острого, чуть вздернутого носа, маленький подбородок и остро-выступающие скулы. В ней не было ни намека на округлость, говорящую о здоровье женщины, не было румянца на щеках. Лишь острота, словно само её тело – опасное оружие. Даже сейчас она плавно отодвигалась от него с опасной грацией хищника.Прикрытая только светлыми волосами, в которые, словно по насмешке богов чтоб разбавить её красоту закрались ярко-огненные пряди.
– Найди во что одеться. – Он постарался, чтобы голос его был сух, словно тростник. – И прекрати ползать в моей голове, говори вслух.
– Не могу. – Её губы дрогнули, оскал медленно сошел на нет. Отодвинувшись от него, ёкай склонилась к едва тлеющему костерку – с одной стороны яма уже подтаяла и затопила хворост, не давая шанса огню разгореться вновь. Наклонившись над последними крохами тепла, незнакомка почти опустила бледные пальцы в пламя, стремясь отогреться. Волосы завесой закрыли её лицо.
– Говорить не можешь или одеться? Великий ёкай смог заключить с человеком союз и не может раздобыть себе с трупа рубашку?
Какое-то время незнакомка сидела не шевелясь, словно размышляя о чем-то. А затем её губы распахнулись. Уже слышимый им голос обрел плоть и разрезал пространство урчащим неспешным бархатом:
– Когда человек уходить – его тело камень. Снять трудно. С тебя тоже нелегко, а ты пока что не труп.
Он не знал, что больше било по слуху – неправильное произношение слов, скачущих по предложению суетливо, как скворцы на ветках. Или многозначительное "пока что", глаза ёкая зло сверкнули.
– Прими свой истинный облик. Сама не замерзнешь и говорить будешь меньше.
– Нет. – Слово, брошенное с презрением, грозило раздробить его спокойствие на маленькие камешки. Ноздри Шанга раздраженно затрепетали, воздух вырывался через стиснутые зубы.
Проклятье. И самым скверным было то, что в раздражение облачалась его жалость. Это озлобленное существо, буравящее его колючим взглядом и дробно стучащее мелкими зубами с неестественно длинными клыками, выдавливало из его покалеченной души капли сочувствия.
Однако стоило ему заговорить – она скалилась. Хотелось сжать копну её волос в кулаке и резким рывком выдернуть из ямы. Чтобы глаза предательски не задерживались на наготе девичьего тела. После гибели жены он не знал женщин, его скорбь была так велика, что мысли о близости осыпались мертвыми бабочками к ногам, стоило им лишь появиться. Вот только раньше соблазн стрелял хитрыми глазами, укрываясь за нежными шелковыми одеждами и веерами. Теперь он бил током по оголенным нервам, поражая воображение и разогревая кровь.
– Боишься, что узнаю кто ты? Зря. Я слово дал, а оно для самурая ценнее жизни. Я не наврежу, чем бы ты не было. Ты ведь самка, да? – Раздражение схлынуло так же быстро, как краска с лица, стоило мужчине попытаться подняться на ноги – бок горел огнем, огонь этот отзывался болью в кишках и сворачивал их в тугой узел. Ли Шанг не врал, вонзать меч в спину спасшему его ёкаю он не собирался. Но незнание её породы, непонимание чего можно от неё ожидать не давало ему спокойно дышать.
– Самка. – Глядя на него ёкай немного помолчала, по-звериному оценивающе склонив голову на бок. А затем, словно что-то для себя поняв, ликующе и широко улыбнулась. Самураю показалось, что они сумеют найти общий язык и она учтет его просьбу. – Нет. Это слово вылетело счастливым протестом из-за бодро стучащих зубов. Он возненавидел этого ёкая.
– Что ж, значит придется отдать тебе свою рубашку. Меня раздражает твой вид. Демон в груди лишь глухо захохотал, пуская слюни. Раздражает, Ли Шанг, именно раздражает. Игнорируя внутренний голос, он наконец-то сумел устоять на ногах, не раскачиваясь и не сгибаясь. Нужно выдержать. До места стоянки их лагеря нужно преодолеть около ри – ерунда для самурая, но испытание для раненного. А для того, чтоб идти – следует хотя бы устоять.
Пальцы потянулись к завязкам, когда девушка встала. В её походке не было женской притягательности – такая же резкая, как черты хозяйки. Она двигалась бесшумно и стремительно. Совсем заледеневшие девичьи пальцы накрыли его руку, заставляя окаменеть. В нос ударил её запах. Звериный, она пахла травой, влажной землей и немного мускусом. Инстинкты кричали о необходимости сохранять дистанцию. Ли Шанг позволил себе лишь выразительно изогнуть брови, показывая удивление. Такая маленькая… Он был на голову выше многих людей, но таких миниатюрных женщин он едва ли встречал. Казалось, запястье её руки можно переломить двумя пальцами. Слова, слетающие с ядовитого языка, совершенно не вязались с этим хрупким тощим обликом.
– Холод. Сдохнешь. Я столько рыла не затем, чтобывидеть труп. Мой вид ты желать, это природа самца.
Словно от пощечины Шанг отшатнулся.
– Неблагодарное создание. Разве не великодушно с моей стороны дать тебе хоть что-то, спасающее от холода?
Она кивнула. И вновь лаконично заметила: – Верно сдохнешь…
Со стоном, наполненным презрением, он выдернул свою руку из её пальцев, подцепил полу разрытую катану и вернул в ножны на спине. К краю ямы он подходил, внутренне содрогаясь – Шанг не видел свою рану. Будучи здесь он ничего не сможет с ней сделать. Ёкай остановила кровь и этого будет пока достаточно, главное – добраться до шатров. Ложась на край ямы он проклял свою судьбу. С трудом подтянул одну ногу, вторую неожиданно помогли поднять цепкие ручонки, больно ударив по самолюбию.
– Я сам!
Встал на четвереньки, покачиваясь, словно чумной пес в последний миг перед издыханием, неловко поднялся и побрел вперед, слыша поспешный топот за спиной. Она ловко выбралась из ямы, нагоняя и ежась. Совершенно нагая, босая, она поднырнула под здоровую руку и прижалась к его боку, помогая идти. В глубине души он понадеялся, что ей стало теплее. Золотые глаза ёкая были совершенно пусты и смотрели лишь вперед.
– Почему ты решила помочь мне? Скучно живется, где бы вам там не жилось?
– Не лезь в чужое. Опасно. Ты жив и тебе выгода, я учусь, значит я жива.
Шаг. Еще один. Каждый был сдобрен порцией ноющей боли. Солнце пряталось за гору, и он беспокоился о том, успеют ли они к стоянке до наступления сумерек. Ниже, спускаясь с гор их встретит не трескучий мороз вершин, а лишь надоедающий легкий холод. Весна уже заставила цвести сакуры даже в их постоянно прохладной провинции Тиень-Фо. Главное – суметь дошагать. Неожиданно выносливая ёкай помогала насколько могла, но это ускоряло его ненамного.
– И как ты это представляешь? Я приведу тебя в город, но люди быстро все видят и так же стремительно несут вести. Посели я тебя в постоялом дворе, ты выдашь себя с головой… Тебе негде там жить. Я могу приходить в указанное тобой место и объяснять наши обычаи. Пальцы, обхватывающие его пояс, нервно сжались, царапая кожу коготками. На бледном лице скользнула тень упрямства.
– Нет. Тебя без меня нет. Есть ты, твой дом и я. Есть город, где я быстро учиться.
– Может и в отхожее место со мной пойдешь? – Раздраженно выпятив подбородок, он замедлил шаг. Скорее из-за боли, нежели возмущения.
– Я увидеть там что-то волнительное? – В глазах ёкая плясали золотые черти, а губы заинтересованно приоткрылись.
Бесстыдница! Ни одна женщина кроме продажной не сумеет повернуть свой язык в сторону подобных выражений. Злясь на себя и свою реакцию, Шанг раздраженно провел рукой по лицу, не зная куда себя деть. Видят боги, он наткнулся на своё наказание. И за каждый свой грех он выстрадает сполна.
– Так нельзя говорить. Я имел в виду, что ты не можешь следовать за мной по пятам. Я живу в доме отца, тебе там будут не рады.
– О, значит волнительного нет. – Ёкай насмешливо фыркнула, постукивая указательным пальцем по его ребрам. Он готов был изжариться на месте, кажется, даже снега вокруг зашипели. – Ты жив, значит думай. Ты рад.
Лаконично и кратко, ему нечего сказать. Попросив предков дать ему сил, Шанг продолжил путь. Последствия лавины больше не били по взору, снежная гладь заканчивалась крупными снежными комьями и кучей вынесенных тел. Должно быть воины захлебнулись в бурном потоке, не сумев найти кислорода для вдоха. Мысленно он взывал к прощению каждого из них. Сумей он убедить генерала – они бы пожинали плоды победы. А матери и жены не оплакивали горько своих детей и мужей. Зубы ёкая клацнули громче обычного. Со вздохом он остановился.
– Помоги опуститься. Сейчас найдем тебе одежду. Она вынырнула из-под его руки слишком проворно. Потеряв опору Шанг грязно ругнулся и едва не завалился на бок, сумев устоять в последний миг. Проследив за его мрачным кивком ёкай нагнулась над трупом худого невысокого юноши с неестественно вывернутой шеей.
– Да простят меня боги, найди свой путь в Мэйдо, а испытания пройди с честью и без боли. Опускаясь перед телом на колени, Шанг уважительно склонил голову и на короткий миг прикрыл глаза. Стоило похоронить всех этих воинов. И он вернется, чтобы воздать им достойные почести и вернуть тела семьям. Но сейчас его одежда для него была уже не важна. А у ёкая, он почти готов поклясться, совсем скоро высыпятся все зубы.
Аккуратно развязав оби, Шанг стянул рубашку хаори, обувь, а следом и штаны с тела. Еще раз поклонившись так, что боль из бока ослепила его, а лоб коснулся снега, мужчина с трудом поднялся, кивая на груду одежды девушке.
– Одевайся.
Она ловко натянула на себя хаори и перевязала поясом, затянув тугой узел. Ему захотелось посмотреть, как она сумеет выбраться из него – перегрызть на собственных ребрах сумеет едва ли. Следом пришла очередь штанов и таби. Все это висело на ней мешком, но Шанг облегченно выдохнул, привычно опираясь на ёкая и продолжая путь. Стук зубов начал затихать, хаори местные научились делать на удивление теплыми.
Солнце спряталось за вершинами гор, последние его лучи разукрашивали багряными и фиолетовыми цветами небо. Будь он дома – Ли Шанг смог бы насладиться. Будь с семьей, которую у него так жестоко отняла судьба – он был бы счастлив.
Вместо этого холод грыз загривок, а ёкай сопела, подпирая бок.
– К ночи мы не успеем… – Он с сожалением вздохнул, озираясь по сторонам. – Не так далеко оставались амбары, построенные для хранения зерна, нам нужно разворачиваться. Переночуем там.
Ёкай сдержанно кивнула, опасливо осмотрелась и нахмурила лоб:
– Быстрее. Рядом наша порода.
– Разве они опасны для тебя? Я думал, ёкаи не интересуют друг друга. – Словно назло ему, ноги пошли ещё медленнее, а на девушку пал больший груз. Она, напротив, ускорилась, словно не замечая того, что он почти не опирается – висит на ней всем телом.
– Внутри вида да, разные виды изгонять друг друга. Пожирать.
– И ты так спокойно об этом рассуждаешь?
Словно не понимая вопроса, девушка озадаченно прикусила внутренний уголок щеки , а затем передернула костлявыми плечами.
– Если будет совсем плохо – тебя сожрут первым. Я бежать быстро и далеко. Как звать героя, чтобы я смогла выдавить слезу по тебе?
Циничный вопрос заставил капитана приподнять правый уголок губ в угрюмой усмешке. Сама добродетель. Очаровательная спасительница, не бросившая раненого на погибель.
– Ли Шанг. Выдави побольше, чем одна слезинка, ладно? Как твоё имя?
– У меня нет имени, я – это я. И я очень постараюсь, Ли Шанг.