Цитаты из книги 喀耳刻

Идиллией назвала я нашу с ним жизнь. А правильнее было бы, как видно, иллюзией.

Здравый смысл никогда не равнялся мудрости.

Я не рассказывала Телегону, каким он был в младенчестве, как злился и упрямился. Не рассказывала о жестокости богов и его собственного отца. Надо было. Шестнадцать лет я удерживала небо, а он даже не замечал. Надо было заставить сына собирать со мной травы, спасавшие ему жизнь. Стоять со мной у печи и слушать, как я произношу магические слова. Он должен был понимать, сколько всего я несла на себе молча, сколько сделала для его защиты.

– Всегда ты была худшей из моих детей. Не вздумай меня опозорить.
– Я придумала кое-что получше. Буду жить как хочу, а станешь считать своих детей – меня вычеркни.

– Ну полно! – сказал Гермес. – Будешь плакать каждый раз, как умирает смертный, – через месяц утонешь.
– Уходи, – ответила я.

Ха! – ответила Пасифая. – Ничему я не стала бы учиться у такой дуры, как ты. Ты слаба и слепа – и тем больше, что сама хочешь быть такой. В конце концов ты об этом пожалеешь.

В молодости нам кажется, что чувств, подобных нашим, не испытывал никто и никогда.

Непременно в жизни смертного лишь одно - смерть.

Мысль вот какая: жизнь моя проходит во мраке глубин, но я не темная вода. Я существо в ней обитающее.

Таков дар юности - не чувствовать себя в долгу

В молодости нам кажется, что чувств, подобных нашим, не испытывал никто и никогда.

Я думала когда-то, что боги – противоположность смерти, но теперь вижу: они всего мертвее, ибо не меняются и ничего не могут удержать.

Пенелопа с Телемахом по-прежнему между собой не разговаривали. Хрупкость разделявшего их пространства ощущалась час за часом, ужин за ужином. Нелепо, думала я, почему бы каждому не признаться в своих ошибках и огорчениях и не покончить с этим? Но они были словно два яйца и боялись друг друга расколоть.

Мой брат, назвала его Ариадна. Но это существо предназначалось не для семьи. Минотавр был победой моей сестры, воплощением ее честолюбия и плеткой, чтобы Миноса стегать. А что взамен? Никому он не станет ни другом, ни любовником. Никогда не увидит солнца и шагу по своей воле не сделает. Не будет у него ничего и никогда, лишь тьма, ненависть да острые зубы.

Она была хрупка, но коварна, ум ее – подобен шипозубой мурене.

Как-то в юности я услышала случайно слова нашего придворного лекаря. Он сказал, что лекарства продает только для вида. Ведь большинство ран заживают сами, надо только дать им время.

Нет ничего губительнее для колдовских чар, чем страх неудачи.

И лучшее железо станет ломким, если слишком долго по нему бить.