Цитаты из книги 喀耳刻

Оте слово німфа було насправді мірою і знаменням нашого майбуття. У нашій мові воно означає не тільки богиню, а й наречену.

- Странно слышать, что богине нужны друзья.

- Они нужны всякому, кто в своём уме.

My sister might be twice the goddess I was, but I was twice the witch.

But gods are born of ichor and nectar, their excellences already bursting from their fingertips. So they find their fame by proving what they can mar: destroying cities, starting wars, breeding plagues and monsters. All that smoke and savour rising so delicately from our altars. It leaves only ash behind.

But there was no wound she could give me that I had not already given myself.

Не думала, что он так дерзок. Хотя, разумеется, дерзок. Художник, творец, изобретатель, величайший из известных миру. Робкий ничего не создаст.

С мышью интереснее играть, когда она трепыхается

Славы <...> жаждут все смертные. Ведь только так они могут обрести бессмертие.

— Мы не то же самое, что наш род, – откликнулся он. – Так говорила мне одна колдунья.

Однажды я спросил, как ей это удается - столь ясно чувствовать мир. Она сказала, что главное

быть совершенно спокойным, не выказывать волнения, не мешать другим - пусть покажут себя.

Я вытянула младенца наружу, воздух обдал его тело, и он завопил. Я завопила вместе с ним, потому что никогда не слышала звука сладостнее. Положила его себе на грудь. Камень под нами был мягче пуха. Младенец трясся не переставая, прижимался ко мне влажным, живым личиком. Не выпуская его из рук, я перерезала пуповину.

Но мужество покинуло меня. Какова моя истинная суть? Этого знания ведь можно и не вынести.

«– Как вы это выносите? – спросил он.
Мои глаза излучали слабый свет, я видела в нем лицо Дедала. И теперь с удивлением обнаружила, что он ждет ответа. Что верит, будто у меня есть ответ. Я вспомнила другую сумрачную комнату, другого пленника. Он тоже был мастером. Его знания стали фундаментом, на котором строилась культура. Слова Прометея ушли вглубь, словно корни, и ждали во мне этого момента.
– Выносим как можем».

Глаза его были темны и теплы, как летняя земля. Слова – просты. Он говорил безыскусно, и в этом, разумеется, тоже заключалось искусство. Одиссей всегда знал, как предстать в самом выгодном свете.

Он ел, а я смотрела на него, ощупывая собственную злость, как пробуют пальцем острие ножа. Нельзя было дать ей притупиться, я ведь знала, что произойдет дальше.

Имел Одиссей такую привычку - предъявить свою мысль как пустое блюдо и посмотреть, что ты на него положишь.

Радость разрасталась во мне, давняя и острая, как боль.

Он не хочет сказать: нет боли. Не хочет сказать: нам не страшно. А лишь одно: мы есть.