Цитаты из книги Slepenā vēsture

«— Может быть, что-то случилось? — нарушил молчание Фрэнсис.— Не говори ерунды. Что могло случиться?— Все что угодно. Может, Чарльз потерял голову, выкинул какой-нибудь фортель…Генри взглянул на него с ядовитым скепсисом:— Успокойся. И где ты только набрался этой достоевщины?»

«Я являюсь вашим учителем, поскольку знаю больше, чем вы»

The third boy was the most exotic of the set. Angular and elegant, he was precariously thin, with nervous hands and a shrewd albino face and a short, fiery mop of the reddest hair I had ever seen. I thought (erroneously) that he dressed like Alfred Douglas, or the Comte de Montesquiou: beautifully starchy shirts with French cuffs; magnificent neckties; a black greatcoat that billowed behind him as he walked and made him look like a cross between a student prince and Jack the Ripper.

При мысли о том, что Джулиан узнает о нашем преступлении, меня по-прежнему охватывало чувство нереальности такого исхода. Тем не менее, пытаясь представить, как можно объяснить наши действия постороннему, я вдруг подумал, что если нам и удалось бы перед кем-нибудь оправдаться, то именно перед Джулианом. Может быть, он, подобно мне, усмотрел бы в этой истории вмешательство рока и высокий трагизм, а вовсе не трусость, подлость и эгоизм, к которым на самом-то деле все и сводилось.

«Мёртвые являются нам во сне, поскольку нашего восприятия не позволяет нам видеть их наяву. Эти ночные гости суть образы, проецируемые в наше сознание из немыслимого далека, в определённом смысле их можно уподобить свету давно угасшей звезды…»

… в Древней Греции женщины в общем-то находились на положении низших по отношению к мужчине существ, вид которых был куда приятнее их речи. Это распространённое среди эллинов мнение укоренилось столь глубоко, что следы его заметны в самих основах языка. Лучший иллюстрацией, на мой взгляд, может служить одна из первых выученных мной аксиом греческой грамматики: у мужчин есть друзья, у женщин –— родственники, у животных — им подобные.

… размышляя об этом сейчас, я понимаю, что в то утро, в ту самую минуту, пока я хлопал глазами на лестнице, у меня была возможность избрать другой путь, совершенно отличный от того, которым я в итоге пошёл. Но, конечно же, я не распознал критически момент. Сдаётся мне, мы никогда не распознаем его вовремя. Я просто зевнул и, стряхнув мимолётный дурман, пошёл дальше вниз.

Кто эти люди? Насколько хорошо я их знаю? Могу ли я хоть кому-нибудь из них доверять, если на то пошло? 

… я считаю, время от времени стоит менять место, где спишь, — сны становятся интереснее. 

Теперь, когда поиски давным-давно закончились и в моей жизни все спокойно идёт своим чередом, я начал понимать, что, воображая годами, будто нахожусь где-то ещё, я все это время был только там — на краю обрыва, у заполнившихся грязью следов от колёс в молодой траве, где тёмное небо нависает над дрожащим яблоневым цветом, а в воздухе уже чувствуется похолодание – предвестие снега, который выпадет ночью.

— Ну хочешь, я перед тобой на колени встану? Правда встану, только скажи.

Я все еще плохо понимал ситуацию, но никак не мог сообразить, какой бы такой вопрос помог мне ее прояснить.

За поворотом щеку мне нежно погладили бледные гроздья гортензии, жемчужным облаком выплывшие из тени.

Мы, можно сказать, приятно провели время: по радио играла музыка, Софи, скрестив руки на спинке сиденья, болтала с нами всю дорогу. Я сто лет не видел Фрэнсиса в таком хорошем настроении. «Ты похожа на Одри Хепберн, — сообщил он Софи. — Тебе, наверное, это тысячу раз говорили?» Она угощала нас ментоловыми сигаретами и жевательной резинкой с корицей, рассказывала всякие забавные истории, а я смеялся от души, смотрел в окно и молил Бога, чтобы мы пропустили нужный поворот.

По спине пробежал паучок тревоги, я присел на кровать:

Однако весь сон меня не покидало ощущение, что все это не важно, что у меня есть какая-то более насущная проблема, вот только никак не удается вспомнить, в чем она заключается. Потом я вспомнил и сразу проснулся.