Цитаты из книги Slepenā vēsture

...иногда кажется, что у тебя вообще нет родных, даже наши сироты не производят такого впечатления.

В конце концов до меня дошло, как это, должно быть, действует на нервы, и я с большим трудом заставил себя остановиться.

Мне и в голову не приходило, что источником его острого интереса могло быть что-то более прозаичное, чем глубочайшее удовольствие от общения со мной.

Этот абсолютно случайный выбор решил, как вы увидите, мою судьбу.

Если я что-то и умею, так это врать на ходу. Тут у меня своего рода талант.

Это так дорого и вместе с тем так безобразно… Мне кажется, они специально разрабатывают уродливый дизайн. Но люди все равно покупают их вещи – просто потому, что приучены благоговеть перед всем извращенным. – И в чем же ты видишь здесь великолепие? – Великолепие есть во всем, что сделано с размахом, – ответил Генри.

про Гуччи

Один взгляд на нее пробуждал к жизни почти безграничный мир фантазий – от эллинизма до готики, от вульгарного до сакрального.

Что бы ни говорили про чувство вины, несомненно одно - оно дьявольски подхлестывает воображение.

Полыхнул взрыв смеха. Негромкий, но отчётливый, он долетел к нам слабым эхом в вечернем воздухе. Этот смех преследует меня до сих пор.

Тёмное сводчатое подземелье столовой, потрескивание поленьев в очаге, призрачная бледность и странное сияние наших лиц... Свет от камина растягивал наши тела, сверкал на столовом серебре, бросал отсветы на высокие стены; огненное отражение горело в окнах, словно снаружи погибал охваченный пожаром город. Пламя гудело и трепетало, так что казалось, будто под потолком, отчаянно пытаясь вырваться на волю, мечется стайка птиц.

— По-моему, они частенько ссорятся. — Да, бывает, — сказала Камилла, — но это не значит, что они плохо друг к другу относятся. Генри такой серьёзный, а Бан такой... э-э-э, в общем, несерьёзный. Наверное, поэтому они прекрасно ладят. — Вот именно, — сказал Чарльз. — L'Allegro и II Penseroso. Гармоничный дуэт. Мне кажется, Банни единственный на свете, кто может рассмешить Генри.

Потрясение, которое я испытал, в первый раз увидев берёзу ночью, – в темноте она тянулась ввысь, изящная и холодная, как привидение, и сами ночи, не умещавшиеся в воображении: чёрные, ветреные, безбрежные, в исступленном хаосе звёзд...

Я снова и снова прокручивал в голове недавние события, пытаясь припомнить точные формулировки замечаний, многозначительные интонации, утонченные оскорбления или, напротив, любезности, которые я мог упустить, и память охотно подбрасывала новый материал для мучительных переживаний.

Сколь гнетущей ни была нынешняя темнота, я страшился обменять ее на полную распухших тел потустороннюю яму, на вечный мрак.

После смерти Банни я часто думал, что акт убийства, по крайней мере, связал нас на веки вечные: мы не просто друзья, а друзья-до-гробовой-доски. Тогда эта мысль была единственным утешение, но теперь от неё хотелось выть. Навсегда, навсегда я повязан с ними одной веревочкой, и иного уже не дано.

Не стоит воображать, что я сплю со своим братом, только потому, что я никогда не стану спать с тобой.

То, что мы совершили, было ужасно, и все же я сильно сомневаюсь, что кого-то из нас можно без преувеличения назвать безнравственным. Считайте, что меня подвела бесхарактерность, Генри — высокомерие, всех нас — увлечение греческим... в общем, что угодно.