Цитаты из книги Slepenā vēsture

Фрэнсис все ныл, а я по-прежнему пребывал в каталепсии отчаяния, когда зашла Камилла — элегантная незнакомка в облегающем костюме черного бархата, лакированных туфельках и гагатовых сережках.
— Привет, дорогая, — сказал Фрэнсис, протягивая ей пачку сигарет. — Хочу сменить эту мерзкую ночлежку на номер в ближайшей приличной гостинице. Не откажешься составить мне компанию?
Глядя на сигарету, зажатую между ее обветренными губами, я понял, как сильно скучал по ней последние дни.
— Вам еще повезло, — сказала она. — Я вот прошлой ночью спала с Марион.
— В одной комнате?
— В одной кровати.

— Какое убожество! — воскликнул Фрэнсис, едва мы остались вдвоем.
— Это всего на одну ночь.
— Я не могу спать в одной комнате с другими. Я же глаз не сомкну.
Я присел на раскладушку. Пахло затхлой сыростью, лампа над столом для пула отбрасывала тоскливый зеленоватый свет.
— И пыль кругом, — продолжал Фрэнсис. — Думаю, нам стоит перебраться в гостиницу.
Оглядываясь в поисках пепельницы, он не переставал презрительно шмыгать носом и жаловаться на пыль, но даже если б в комнату пустили смертоносный радон, мне и то было бы все равно. Я думал об одном: как, во имя всего святого, пережить следующий день? Мы приехали минут двадцать назад, а мне уже хотелось застрелиться.

Рассказ о публичном балагане, устроенном после смерти Банни, занял бы не одну страницу. Флаг был приспущен. Служба психологической поддержки работала круглые сутки. Какие-то хорьки с факультета политологии нацепили на рукава траурные повязки. По колледжу пронесся шквал экстренных посадок деревьев, поминальных собраний, концертов и сборов пожертвований. Одна первокурсница попыталась отравиться, наевшись ягод с куста нандины, росшего перед музыкальным корпусом, и, хотя ее мотивы были никак не связаны с гибелью Банни, это событие естественным образом влилось в общую истерию.

Никто особенно не переживал даже в зловещие последние дни, когда было очевидно, что хороших новостей ждать уже не приходится, а поисковая операция вообще воспринималась как одно большое неудобство. Но теперь, когда его смерть стала свершившимся фактом, люди словно ополоумели. Внезапно выяснилось, что все до единого знали Банни, все были вне себя от горя, все силились пережить постигшую их тяжелейшую утрату. «Он бы это одобрил». Целую неделю эта фраза не сходила с уст людей, не имевших абсолютно никакого представления о том, что одобрял и чего не одобрял Банни; ее повторяли все, от руководства колледжа до слабонервных студенток. Незнакомые люди, случайно столкнувшись в коридоре, с рыданиями падали друг другу в объятия.

Мы еще не говорили о том недавнем случае в моей комнате, и в навевающей дрему тишине машины я почувствовал, что нужно прояснить ситуацию.
— Слушай, Фрэнсис…
— Да?
Мне подумалось, что лучше выяснить все без обиняков.
— Знаешь, вообще-то ты меня не очень привлекаешь. Э-э… То есть пойми меня правильно, не то чтобы…
— Какое совпадение, — безучастно произнес он. — Вообще-то ты меня тоже.
— Но…
— Ты подвернулся в неудачный момент, вот и все.
Остаток пути до кампуса мы проехали в довольно-таки неприятном молчании.

Он набирал воду, а я одевался в прихожей, когда зазвонил телефон. Это был Генри:
— О, извини, я думал, что набрал номер Фрэнсиса.
— Так и есть, подожди секунду.
Я положил трубку и позвал его. Фрэнсис вышел из ванной в трусах и майке, щеки у него были в пене, в руке он держал станок.
— Кто это?
— Генри.
— Скажи ему, что я в ванной.
— Он в ванной.
— Как бы не так, — ответил Генри. — Он стоит рядом с тобой. Его очень хорошо слышно.
Я передал трубку, Фрэнсис поднес ее к уху, держа на расстоянии, чтобы не заляпать пеной. Послышалась речь Генри, и секунду спустя сонные глаза Фрэнсиса округлились:
— О нет, только не я.
Вновь голос Генри, повелительный и недовольный.
— Нет, Генри, абсолютно серьезно — я устал и ложусь спать. Делай что хочешь, но…
Вдруг Фрэнсис изменился в лице и, громко выругавшись, припечатал трубку к телефону с такой силой, что тот жалобно звякнул.
— Что такое?
Фрэнсис сверлил взглядом несчастный телефон:
— Черт бы его побрал. Даже не дослушал.
— Так что случилось?
— Он хочет, чтоб мы снова шли месить снег с этой треклятой поисковой командой. Прямо сейчас! Но я не он, я не могу не спать неделю напролет!
— Сейчас? Но ведь еще совсем рано?
— Он говорит, они начали уже час назад. Чтоб его… Нет, он хоть когда-нибудь спит?!

— Пойдемте отсюда, — в четвертый или пятый раз повторил Фрэнсис.
Когда наконец мы двинулись прочь, навстречу нам попался один из полицейских — краснорожий рыжеусый здоровяк.
— Что, все? На сегодня шабаш? — спросил он с улыбкой.
— Пожалуй, что так, — ответил Генри.
— Вы, ребят, знали этого паренька?
— Вообще-то да, знали.
— Может, есть какие прикидки, куда он мог подеваться?
«Прямо сцена из фильма, — подумал я, отвечая дружелюбным взглядом простодушной ряхе под фуражкой. — Вот только, если б это было в кино, мы бы наверняка задергались и навлекли на себя подозрения».

— Я немного устал, но в целом беспокоиться не о чем, — сказал Генри, когда мы сели в машину.
— Что они от тебя хотели?
— Ничего особенного. Как долго мы с ним знакомы, не замечал ли я в последнее время каких-нибудь странностей в его поведении, были ли у него причины бросить учебу? Разумеется, последние несколько месяцев в его поведении было сколько угодно странностей, отрицать это не было смысла. Но еще я сказал, что практически не общался с ним накануне исчезновения, и это правда. — Он покачал головой. — Подумать только. Целых два часа. Даже не знаю, хватило бы у меня сил довести все до конца, знай я, какая бессмыслица нас ожидает.

Порывшись в чудовищной свалке пудрениц и карандашей, она вытащила какой-то пузырек, рассмотрела его на свет, швырнула в мусорную корзину и протянула мне другой:
— Вот это покатит.
Я повертел его в руках. На дне лежали две коричневатые таблетки, а на этикетке было всего два слова: от боли.
— Это что — анацин какой-нибудь? — недовольно спросил я.
— Они нормальные, выпей одну. Сволочная погодка, правда?
— Угу, — промычал я в ответ и, проглотив таблетку, вернул пузырек.
— Да ладно, оставь себе, — великодушно бросила она, вновь поглощенная своим туалетом. — Блин, вечно здесь, в Вермонте, снег этот сраный. Не пойму, с какого перепуга я вообще сюда приперлась.

Она вкрутила помаду, хлопнула колпачком и выдвинула ящик туалетного столика. На самом деле это был вовсе не туалетный столик, а обычный письменный стол из общажного инвентаря, точно такой же, как у меня. Но Джуди, словно дикарь, который, будучи не в состоянии понять прямое назначение стола, превратил бы его в подставку для оружия или, например, увитый цветочными гирляндами фетиш, целенаправленно переоборудовала его в косметический полигон с оборками из гофрированного шелка по периметру и стеклянной столешницей, на которой возвышалось трельяжное зеркало с подсветкой.

Мысль об убийстве Банни была невероятной, чудовищной, и тем не менее мы постоянно возвращались к ней, убеждали себя в том, что альтернативы нет, разрабатывали планы, которые выглядели бредовыми и невыполнимыми, однако на деле неплохо сработали… Что тут еще сказать? Месяцем-двумя раньше меня ужаснула бы любая мысль о преступлении. Но в то воскресенье, когда я стоял и смотрел на самое что ни на есть настоящее убийство, мне казалось, на свете нет ничего легче. Раз — и он сорвался, два — и все было кончено.

— В этом плане у него определенно ни стыда ни совести, — сказал Фрэнсис. — Даже по отношению к близнецам, а ведь у них почти так же плохо с деньгами, как у него самого.
— Чем больше сумма, тем лучше, при этом мысль о возврате у него даже не возникает. Само собой, он скорее удавится, чем устроится на работу.
— Его удавит собственное же семейство, — угрюмо заметил Фрэнсис. Он закурил и закашлялся, выпуская дым. — Но я хочу сказать, когда такой вот недоросль садится тебе на шею, его благородное презрение к труду начинает изрядно раздражать.

— Хуже всего пришлось Чарльзу.
— Не говори! Он был весь утыкан шипами.
— Вдобавок этот укус…
— Никогда не видел ничего подобного, — покачал головой Фрэнсис. — Сантиметров десять в ширину, следы зубов как впечатанные. Помнишь, что сказал Банни?
Генри рассмеялся:
— Да. Расскажи ему.
— В общем, мы все были в ванной, дверь оставалась приоткрытой, а Банни, судя по всему, подглядывал. Чарльз протянул руку за мылом и тут снаружи — безумно деловой голос Банни: «Слушай, Чарльз, а ведь этот олень тебе чуть руку не отхватил».