Цитаты из книги Город вторых душ

как бы ни была глубока твоя обида, как бы ни кровоточила рана, если что-то действительно нужно тебе, важно, ценно – не сдавайся.

Хоть и маленькие, эти куклы ухитрялись быть неудобными. Именно так он и подумал – неудобными, и сразу же вспомнил, что речь не об игрушках, и еще о том, что неудобность этих детей превратила их в  кукол. Мнимая неудобность. Самим фактом своего существования они мешали взрослым при жизни

Где мое золото? – спросил дьявол, появившись в ратуше в разгар пиршества, затеянного бургомистром. – А что, собственно, такого особенного ты сделал? – удивился бургомистр, и горожане поддержали его одобрительными выкриками. – Попиликал на дудке! Разве это работа? Еще бы книгу написал. Вот, держи. И бургомистр протянул ему несколько медяков. – По труду и зарплата! 

Не дала ему шанса, решила за них обоих. Северьян тоже решил за них обоих, когда пришел к Ане с этим своим вечно снисходительным видом и смотрел на нее как на пустое место, а потом отвел ее в постель – она плакала, но его это не останавливало. Север тоже плакал, но его это не останавливало. Дети плакали, но маньяка это не останавливало. Ежики плакали, кололись и кайфовали.

Что должен сделать человек в последние часы своей жизни, когда город только еще просыпается, но светофоры еще моргают желтым, а воздух настолько ароматен и чист, что кажется, будто ты и не в городе вовсе? Человек просто обязан плотно позавтракать.

Северьян пожал плечами, что можно было трактовать как «лично я тебе ни слова не сказал» и «самые значительные климатические процессы за последние несколько миллионов лет – это смена гляциальных и интергляциальных эпох текущего ледникового периода».

Раньше он любил дождь. В плохую погоду особенно удавались домашние дела, отложенные на потом. Неспешно и тщательно наводя порядок вокруг себя, он наводил его внутри. Дождь был индульгенцией на то, чтобы лишний раз не выходить из дома и не создавать иллюзию напряженной работы.

В долгой дороге, в очереди на коленях у мамы, в собственной постели, тепле и уюте, сладкая утренняя дрема под одеялом, вставай, в школу опоздаешь, нежные последние минуты перед тем, как вернется неизбежная тревога перед новым днем.

Северу не хотелось спорить, как не хотелось думать, смотреть, дышать и жить. Но ничего иного не оставалось.

Голос сорвался. Казалось, слова, которые он собирался произнести, окажутся злым заклинанием, которое превратит [...] в окончательную и непоколебимую истину.

С одной стороны, спаситель, с другой – живое напоминание о том, что забыть бы, да поскорее. Дружбы после такого не получается. Не о чем дружить.

Словцо, слетевшее с его губ, было чем-то новым. Кажется, он только что его придумал.

Кажется, даже лампочка ярче засветилась. Как бы вскоре вообще не погасла.

Ты противоестественный, – подала голос Таня. – И я тоже. В нашей жизни вообще нет ничего нормального, ты разве не понял? – Как? – Его внезапный выкрик

редкий счастливчик может позволить себе выбирать, где ему жить, вместо того чтобы довольствоваться самим наличием жилья.

Он видел и показывал дно. Вот только смотреть на дно желающих не находилось. И дело было вовсе не в дне как таковом – люди любят рассматривать дно и делают это ежедневно. Так они чувствуют себя в безопасности. Понимают, что под диваном, на котором они сидят, одним мановением пальца переключая градации дна, есть еще несколько донных уровней. Как заставить людей полюбить именно свое дно, Север пока не знал.

Эдем в отдельно взятых автомобильных покрышках.

... но любить других таких же, сегодняшних, новых, – нет, любить не умею, понимать – худо-бедно, для любви нужно большее…

Поняла, что перегнула палку, но извинения в их возрасте уже не срабатывали: жестокие, как дети, они умудрялись одновременно быть по-стариковски непререкаемы.