Цитаты из книги Pădurea norvegiană

Просто хочется уснуть, чтобы кто-нибудь при этом говорил, какая я хорошая и красивая.

Чем мы с Ватанабэ еще похожи — так это отсутствием желания, чтобы нас понимали другие, — сказал Нагасава. — Этим мы и отличаемся от остальных. Все они только суетятся, как бы их правильно поняли. Но я не такой, да и Ватанабэ — тоже. Нам плевать, поймут нас или нет. Мы — это мы, они — это они.

В моей комнате не было ни одного женского постера. Вместо них висела фотография канала в Амстердаме. Когда я попытался было прикрепить какую-то порнушку, мой сосед со словами: «Ватанабэ, не лю-люблю я этого», — содрал ее, и наклеил вместо нее портрет канала. Нельзя сказать, что мне очень хотелось вешать порнографию, поэтому возражать я не стал. Все, кто заходили в нашу комнату, задирали голову на портрет канала и спрашивали:
— Что это? — а я отвечал:
— Штурмовик на это дрочит.

ты можешь распахнуть человеку душу, если захочешь. — И тогда что? — Человек поправится.

- Любишь одиночество? — спросила она, подпирая руками щёки. — В одиночку путешествуешь, в одиночку ешь, сидишь на занятиях в стороне от всех. — Я не люблю одиночество. Просто не завожу лишних знакомств, — сказал я. — Чтобы в людях лишний раз не разочаровываться.

Стоял день начала осени - такой же ясный и отчетливый, как и ровно год назад, когда я ездил к Наоко в Киото. Белые и тонкие, как кости, облака. Высокое, словно распахнутое небо. «Снова осень», — подумал я. Запах ветра, оттенки солнечных лучей, расцветшие в высокой траве маленькие цветы, особые тени звуков напоминали мне о ее приходе. С каждой сменой времени года постепенно увеличивается расстояние между мной и мертвецами. Кидзуки по-прежнему семнадцать, Наоко - двадцать один... навеки.

Обычный полдень в институте. Однако, созерцая этот пейзаж, я через некоторое время вот о чем подумал. Люди выглядят счастливыми, каждый по-своему. Я не знаю, счастливы они на самом деле или просто выглядят такими. В любом случае, посреди славного полдня в конце сентября люди казались счастливыми, и мне было грустно как никогда. Казалось, я один не вписываюсь в этот пейзаж. Затем я задумался: а вписывался ли я хоть в какой-ни-будь пейзаж за последние несколько лет?

- А у тебя, похоже, котелок варит что надо.

- Может и так... - сказал я. - Скорее всего, поэтому меня недолюбливают. С детства.

- Еще бы — у тебя на лице написано: «Плевать, любят меня или нет». Некоторых это задевает, — опираясь ладонями на щеки, пробубнила Мидори. — Но мне нравится с тобой болтать. Такая странная манера речи: «Я не люблю, когда что-то связывает»...

- Но Скотт Фитцджеральд умер лишь двадцать восемь лет назад.
- Какая разница? Из-за двух-то лет...Такому классному писателю можно и простить.

мне хотелось поведать об этом всем, но вокруг не было никого, кто прочитал бы его или хотя бы считал что стоит прочесть.

Она положила руки мне на плечи и пристально заглянула в мои глаза. В глубине её зрачков чёрная как смоль вязкая жидкость выводила диковинные водовороты. Какое-то время этот краст красивый мрак заглядывал в меня. Затем она приподнялась на носки и прижалась ко мне щекой. На мгновение у меня от радости забилось сердце.

- Как ты думаешь, в чём главное преимущество богачей?
- Не знаю.
- Они могут легко говорить: "Нет денег". Если я скажу что у меня нет денег, значит их у меня действительно нет. Как это ниприскорбно.

Сама по себе доктрина великолепна, содержание - неоспорима, но в тексте отсутствовала убедительность. А без доверия разве можно увлечь с собой сердца?

- Ты правда меня никогда не забудешь?
- Никогда. Мне тебя незачем забывать.

— «Я не люблю одиночество. Просто не терплю разочарований». Когда соберешься писать мемуары, реплика придется кстати.