Цитаты из книги Волшебный корабль

«Как низко... как отвратительно...» Да это просто не имело права быть правдой. Уинтроу еще не встречал человека, способного устроить такую подлость другому — просто оттого, что этому другому будет вручена над ним власть. Человеку, которого он еще не видел-то ни единого разу... Невозможно поверить. И в то же время... это было... смешно. Уинтроу попробовал сформулировать. Насолить таким манером кому-то, кто зол и жесток, — это понятно. Но авансом... никому не известному капитану... зачем? А затем, чтобы некоторым образом сравняться с человеком, в чьих руках должна оказаться твоя жизнь или смерть. Он в тебе полностью волен — зато ты представляешь, как он попивает кофе, приправленный вкусом твоего... конца.

— И вообще я думаю, — продолжал Кайл, — что ты делаешь из мухи слона. И потом... я это говорю не затем, чтобы тебя ущемить, просто я это последнее время все больше за тобой замечаю... сдается мне, ты просто не хочешь дать Малте никакой самостоятельности. Ты хотела бы, чтобы она всю жизнь оставалась маленькой девочкой и была при тебе. Дорогая моя, это даже смахивает на ревность. Ты ревнуешь ее и ко мне, и к тем молодым людям, которые могут обратить на нее внимание. Я такое, знаешь ли, в жизни уже повидал. Ни одна мать не хочет, чтобы дочь затмила ее. Выросшая дочь — это как бы напоминание женщине, что сама-то она уже не так молода. Я полагаю, Кефрия, что это недостойно тебя. Пусть дочка растет и становится лучшим твоим украшением. Ты же все равно не заставишь ее вечно заплетать волосы и надевать короткие юбочки.

— Что касается бурь и дождей — тут я действительно усматриваю Его волю. Дети, родившиеся мертвыми… возможно. Только не в том случае, если муж избивал беременную жену… — Судя по всему, у него перед глазами всплыло какое-то страшное воспоминание. Потом он снова взглянул на бабушку. — Но я думаю, что Са дарит нам жизнь ради того, чтобы мы прожили ее хорошо. Да, Он ниспосылает нам испытания… и я сам слышал, как люди вопиют против Его жестокости, восклицая: «За что?» А на другой день те же люди неизвестно зачем обрубают ветви плодоносящих деревьев. И куда-то пересаживают юные деревца, утверждая, будто на новом месте те будут лучше расти. Хорошо еще, они не пытаются объяснять деревцам, что-де терзают их для их же блага…

Именно в этот миг Уинтроу на деле, а не на словах понял, что такое рабство. Да, он знал – это величайшее зло. Так ему объясняли в монастыре с самого первого дня. Но вот он увидел то, что увидел, и услышал в голосе молодой женщины тихое смирение отчаяния. Она даже не осыпала проклятиями хозяина, лишившего жизни ее нерожденное дитя. Она говорила о его жестоком злодействе так, как говорят о деянии природной стихии: урагана, грозы, речного разлива. Она не осуждала. Она лишь упоминала последствия: потерю ребенка и неудержимое кровотечение, от которого предполагала умереть. Уинтроу молча смотрел на нее. Он знал: ей незачем умирать. Если ее напоить горячим, позволить отлежаться в покое и попользовать известными травами, укрепляющими женское тело, она, вне всякого сомнения, поправится, проживет еще много лет и даже родит других детей взамен утраченного.

Но она была рабыня. И поэтому обречена. Она сама это знала. Знали и другие рабы, ее товарищи по несчастью. А Уинтроу… почти знал. Это почти было – вроде того, как он прижимал руку к палубе и смотрел на опускавшийся нож. Если он сейчас мысленно примирится с неизбежностью смерти рабыни, незримый нож навсегда отсечет некую часть его собственного существа и никогда более ему не бывать прежним