Цитаты из книги Роковые яйца

— Подать мне сюда Ляпкина-Тяпкина! Срочно! По телефону подать! — Так что подать невозможно… Телефон сломался. — А-а! Сломался! Провод оборвался? Так чтоб он даром не мотался, повесить на нем того, кто докладывает!!

– Лучше б убил, ей бо… – Неужто плакал? – с любопытством спрашивал котелок. – Ей… бо… – уверял Панкрат. – Великий ученый, – согласился котелок, – известно, лягушка жены не заменит. – Никак, – согласился Панкрат.

– А нельзя ли, чтобы вы репортеров расстреляли? – спросил Персиков, глядя поверх очков. Этот вопрос развеселил чрезвычайно гостей.

Осторожно: яйца!

"Голос озабоченный. Слышно: ― Ростов… можете себе представить… немцы… китайцы… паника… они в касках… сто тысяч конницы… И опять: ― Ростов… паника… Ростов… конница…"

"И мы, представители неудачливого поколения, умирая еще в чине жалких банкротов, вынуждены будем сказать нашим детям: — Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию!"

"Кто увидит эти светлые дни? Мы? О нет! Наши дети, быть может, а быть может, и внуки, ибо размах истории широк и десятилетия она так же легко «читает», как и отдельные годы."

"И вот пока там, на Западе, будут стучать машины созидания, у нас от края и до края страны будут стучать пулеметы."

"... мощный подъем титанической работы мира, который вознесет западные страны на невиданную еще высоту мирного могущества. А мы? Мы опоздаем… Мы так сильно опоздаем, что никто из современных пророков, пожалуй, не скажет, когда же, наконец, мы догоним их и догоним ли вообще? Ибо мы наказаны."

"Настоящее перед нашими глазами. Оно таково, что глаза эти хочется закрыть. Не видеть!"

"... наша несчастная родина находится на самом дне ямы позора и бедствия, в которую ее загнала «великая социальная революция» ..."

— Спасибо. Просите, чего хотите. Так я и взметнулся около телефона. И чуть было не выложил в трубку все сметные предположения, которые давно уже терзали меня: «Брюки… фунт сахару… лампу в 25 свечей…» Но вдруг вспомнил, что порядочный литератор должен быть бескорыстен, увял и пробормотал в трубку: — Ничего, кроме сочинений Гоголя в переплете, каковые сочинения мной недавно проданы на толчке. И… бац! У меня на столе золотообрезный Гоголь!

Какой же русский не любит быстрой езды?! Любил ее и Селифан, и поэтому при самом въезде на Лубянку пришлось ему выбирать между трамваем и зеркальным окном магазина. Селифан в течение одной терции времени избрал второе, от трамвая увернулся и, как вихрь, с воплем: «спасите!» въехал в магазин через окно.

Стали читать и обомлели. Имя? Павел. Отчество? Иванович. Фамилия? Чичиков, Звание? Гоголевский персонаж. Чем занимался до революции? Скупкой мертвых душ. Отношение к воинской повинности? Ни то, ни се, ни чорт знает что. К какой партии принадлежит? Сочувствующий (а кому — неизвестно). Был ли под судом? Волнистый зигзаг. Адрес? Поворотя во двор, в третьем этаже направо, спросить в справочном бюро штаб-офицершу Подточину, а та знает. Собственноручная подпись? Обмокни!!

как, узнавши, что правительство хочет выпускать новые знаки, Чичиков снял квартиру в Марьиной роще и выпустил оттуда фальшивых знаков на 18 миллиардов и при этом на два дня раньше, чем вышли настоящие, а когда туда нагрянули и опечатали квартиру, Чичиков в одну ночь перемешал фальшивые знаки с настоящими, так что потом сам чорт не мог разобраться, какие знаки фальшивые, а какие настоящие.

Глянул — Собакевич. Тот, как приехал, первым долгом двинулся паек требовать. И ведь получил! Сел и надбавки попросил. Дали. Мало! Тогда ему второй отвалили; был простой — дали ударный. Мало! Дали какой-то бронированный. Слопал и еще потребовал. И со скандалом потребовал! Обругал всех христопродавцами, сказал, что мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет и что есть один только порядочный человек делопроизводитель, да и тот, если сказать правду, свинья! Дали академический.

Прежде всего оглянулся Чичиков и видит, куда ни плюнь, свой сидит. Полетел в учреждение, где пайки де выдают, и слышит: — Знаю я вас, скалдырников: возьмете живого кота, обдерете, да и даете на паек! А вы дайте мне бараний бок с кашей. Потому что лягушку вашу пайковую, мне хоть сахаром облепи, не возьму ее в рот и гнилой селедки тоже не возьму!

И размышляя таким образом, въехал в ворота той самой гостиницы, из которой сто лет тому назад выехал. Все решительно в ней было попрежнему: из щелей выглядывали тараканы и даже их как-будто больше сделалось, но были и некоторые измененьица. Так, например, вместо вывески «гостиница» висел плакат с надписью: «общежитие № такой-то» и, само собой, грязь и гадость была такая, о которой Гоголь даже понятия не имел.