Мне иногда кажется, что я сошёл с ума от любви к моему смуглому ангелу, с которым я расстался. Потому что в романах Бальзака ли, Тургенева, незабвенного Вжижека Травки, или в фильмах Тарковского, на картинах Уотерхауса и Данте Россетти, я вижу милый лик моего смуглого ангела.

Недавно, вечером, томясь по смуглому ангелу, я играл тенями от руки, на стене, пытаясь на пальцах воспроизвести нежный профиль моего ангела: сначала получалось чёрте что: удивлённый утёнок, перепуганный мышонок, бурундук в гневе, ласточка, случайно залетевшая на Колыму, раненая антилопа, Кинг-Конг… профиль Достоевского, и.. наконец, с великим трудом, у меня получилось изобразить неземной профиль смуглого ангела.

У меня было ощущение, что я написал стих, равный Петрарке. Жаль, что тени от пальцев на стене, нельзя публиковать. По крайней мере, вне психиатрического дома. Моим единственным читателем, лика смуглого ангела, был кот Барсик, который играл с тенью, не то Достоевского, не то бурундучка, не то с носиком смуглого ангела. Но мне понравилась сама мысль, что нежнейшее изменение моего мизинца, словно в эффекте бабочки в квантовой физике, отделяет лик моего смуглого ангела, от Достоевского. Ну.. и от бурундучка, чего уж там.

Я весь вечер ходил с «крендельком» на пальцах, из пальцев, боясь разрушить лик смуглого ангела, и целовал свою руку, то и дело, закрывая в блаженстве, глаза. Рука стала затекать, и чтобы мой смуглый ангел не превратился мистическим образом, в травку, бурундучка, или в Маркиза де Сада, прости господи, я… в лучших традициях Тарантино (От заката до рассвета), перевязал лик смуглого ангела, проступившего в моих пальцах, — скотчем, и с блаженной улыбкой лёг спать. Обнял руку и поцеловал её, словно невесту..

Так вот, мне ещё кажется, что сойдя с ума по смуглому ангелу, я научусь воспринимать искусство — как ангел: нежным рикошетом. Например, открывая книгу, я бы блаженно закрывал глаза, шепча милое имя смуглого ангела, и… мистическим образом прозревал бы историю создания этого произведения, так похожую на свет ауры, но само произведение я не читал бы. Это как идти по московской улице, и увидеть.. одинокий карий цветок.

Подойти к нему, встать на колени, и с изумлением обнаружить, что он нежно пахнет милым лоном смуглого ангела. И что мне разлука, что мне ад мысли о том, что она сейчас быть может занимается любовью с мужчиной, которого любит? Если я могу просто встать на колени, перед цветком, на Арбате, и не смущаясь прохожих и удивлённых туристов из Японии, с их вечными аплодисментами фотовспышек, и нежно поцеловать этот чудесный карий цветок.

История создания романа Луи Лабмер, — прелестна. Бальзак сильно разбился в своей карете, в Париже, и боялся даже, что что-то повредил себе в голове, и обратился к врачу. Врач прописал ему покой и отдых за городом. И ещё — воздержание от сильной умственной работы. Бальзак поехал за город, ко мне. То есть — в замок Саше, к друзьям.

В роскошном готическом замке… «воздерживаясь от усиленной умственной работы», он написал один из самых сложных своих романов, куда вложил всю свою боль, весь крылатый размах своего исполинского ума. Бальзак мог сойти с ума, при написании этого романа. И на его могиле, быть может было бы всего два слова: Утраченные иллюзии.

Он считал Луи Ламбера, самым гениальным своим произведением: весь мир наконец-то поймёт, что он, Бальзак — гений! Но мир, снова ничерта не понял. Более того, роман Бальзака был подвергнут глуму и кошмарной критике и тотально провалился. Данная трагедия усугублялась ещё и тем, что…  гениальный роман, который должен был стать «Опус деи» Бальзака, был напичкан тысячью ошибок, которые при напечатании, с трудом устранили: после такого конфуза «гения», Бальзак пришёл домой и заплакал, как ребёнок, повалившись в кровать.

Роман был посвящён госпоже Лоре де Берни: ныне и всегда, нежно любимой — посвящаю. Де Берни — первая любовь Бальзака, старше него ровно в два раза: она открыла ему тайны любви. Но забавно то, что при таком нежном посвящении… Бальзак отправил письмо главного героя из романа, другой женщине — Баронессе де Кастри, желая её очаровать. Чуть позже, будучи отвергнут баронессой, Бальзак напишет в том же замке Саше, изумительное по красоте произведение, самую очаровательную месть в истории литературы - Герцогиню де Ланже (в некотором смысле, это предтеча тургеневского Дворянского гнезда... но словно бы "снятого" Тарантино").

Честно ли это? Смуглый ангел, убил бы меня, если бы я так сделал. Но мне хочется специально прилететь в Москву, чтобы оставить под милой карей дверью смуглого ангела, этот маленький роман Бальзака, точнее — пять писем Луи Ламбера, к своей милой Ви.

В этих письмах — вся моя любовь к смуглому ангелу, вся моя боль. Одного я боюсь. Что дверь откроет не она, а.. её любимый человек. Поднимет синий томик Бальзака и спросит: милая.. какой-то дурачок опять оставил у нашей двери, книгу. То Тургенева оставит, то Апдайка, то Пути Небесные, Ивана Шмелёва, то Маленького принца Экзюпери. В тебя, случаем, не влюблён какой-нибудь бедный библиотекарь-аутист?

Позже, Бальзак говорил, что этот роман он писал для себя и.. «для нескольких избранных» — в веках. Большая часть романа — это хардкорный мистический трактат, в стиле Сведенборга, об ангелах, боге, душе и воле. Начало романа, похоже на предчувствие Гарри Поттера: в закрытой школе, появляется странный и таинственный мальчик, с печатью… нет, не шрамика зорро, на лбу, но с шрамиком гения, на челе судьбы. Забавно то, что Бальзак описывает нежную дружбу двух мальчиков, которые выделяются среди всех, как гений и его «ангел», но все, даже преподаватели, считают их за идиотов.

Есть романы, которые таят в себе как бы тайные и неродившиеся тропки, заросшие лунным светом, которые потом мучают читателя своими фантомными приключениями и дорожками. Так и тут. Я насчитал, что Бальзак, больше 12 раз, так или иначе, сравнивает Луи Ламбера  — с женщиной.

Мысль чудесная, если взять её в чистом виде, как Бальзак: «в Луи Ламбере, пробуждалась женственность, которая всегда пробуждается у великих людей, в соприкосновении с прекрасным.» И ещё одно сравнение с женственностью, но уже рикошетом: «Ламбер как бы болел гением, в той же мере, как женщина болеет любовью.»

Прекрасно, не так ли? Словно в основе мира, как общая душа — лежит вечная женственность, которую мы часто уродуем в себе, подменяя её чем-то иным, «моральным». Лабмер и его нежный друг, были как два крыла в этой жутковатой школе, где мучились дети, которых били ремнём: вставали на колени перед всем классом и вытягивали руки.. по которым били до крови.

Бальзак описывает своё детство в школе, и сравнивает эту экзекуцию с тем, как смертник идёт на эшафот. Больно было читать о том, как дети срывали с себя бинты на ногах и руках, лице.. чтобы их не считали неженками, и раны цвели как цветы.

Так вот, в какой то миг мне подумалось, что Ламбер, такой женственный и ищущий прекрасного ангела в мире… в конце книги, сам превратится в ангела: его изобьют до полусмерти, всего забинтуют, и он станет похож на куколку бабочки, и когда его друг снимет бинты с него.. он увидит под ними, словно под белоснежным снегом — нежные, лиловые подснежники женских сосков, и сами округлые груди вокруг них, будут как нежная аура, вокруг головы святого.

Нежно люблю эту иллюстрацию Робинсона, к поэме Эдгара По - Улялюм. Но она подходит и к Ламберу. И.. к смуглому ангелу.

Но всё это приснилось моим пальцам, листавших книгу, словно снимавших бинты, со смуглого ангела. Сам роман, похож на Евангелие от Бальзака, о неземном мальчике, который был подобран госпожой де Сталь (нежный намёк на де Берни?), читающем под деревом, книгу об Аде и Рае.

По сути, это жизнеописание не Христа, но — неземной души, любви — распятой, а значит это роман о многих из нас. Роман, где открывается тайна ангелов. По Бальзаку, ангел — это человек, развивший в себе некую живую память о небесах (говорю своими словами и скорее всего ооочень не точно). Т.е. каждый человек может стать ангелом. Но… словно бы боится этого. Его искушают цивилизация и мораль, религия даже… мужское и женское, и в итоге он идёт по их сытым и уютным тропкам, и ангел в человеке — умирает.

У Ламбера есть удивительные мысли, например о том, что мысли — это живые существа. Мне это очень близко. Я искренне не понимаю, почему в нашем мире, изуродованном моралью и цивилизацией, грехом считает убить человека, но не считается грехом и адом — убить в себе любовь, или чувство прощения, милосердия, нежности, или убить милое животное, похожее на живую мысль бога или ангелов, словно бы посланной на землю, чтобы человечество не забыло о Прекрасном (забавно ужаснул один момент в романе: школьникам позволялось заводить себе голубя-друга. Намёк на ангела и духа святого? И в то же время.. в столовой, был популярен соус.. из голубей. Это уже чисто французское извращение… или моральный аспект извращения, который часто бывает и у нас, просто мы его не замечаем?).

Понравились в романе «чудеса» Гарри Поттера. Например, как Ламбер говорит своему другу, что в детстве он читал рассказ о битве при Аустерлице, и словно бы наяву слышал выстрелы и крики людей, видел всё это, и потом сказал так, удивлённому другу: ты можешь чувствовать воображаемые страдания, не меньше чем реальные? По сути, это основа поэзии. Человек может не уметь писать стихи, но быть более сильным поэтом, чем написавший 10 томов поэзии, потому что может в неком спиритуализме эмпатии, перелить себя в мысль, войдя в боль или счастье души другого человека, явления, или даже раненого зверька.

Лабмер говорит другу: «если взять лезвие и просто коснуться кожи… большинство ничего не почувствует. Но есть те.. кто сможет ощутить боль, равную настоящей боли, если мысленно пронзит лезвием, кожу. Просто крови не будет.» Похоже на любовь, не правда ли? Мы часто ведём себя как аборигены: мы просто не видим любви, в себе, как и бога в мире, и искренне думаем, что любовь или умерла или её нет.

А между тем она страдает в нас.. как раненый ангел. А мы проходим мимо неё, истекающей кровью, и… склоняемся к сытым и ухмыляющимся чудовищам сомнений, обид, морали. Вполне возможно, что на небесах, слово — «человек», — это матерное и запретное слово. Кто произносит его… нет, тот не попадает в ад. Хуже: пробуждается на земле. Без крыльев.. Кстати, прелестный сюжет для рассказа.

Помню, как в детстве, я просто бредил такими мыслями, искренне не понимая разницу между воображаемыми страданиями и реальными, между страданиями в книгах и в жизни. Читая книгу про таинственный остров и дикарей, первобытных зверей, я искренне недоумевал: почему страдания людей никак не отражаются на мне, в виде ужасных ран или изорванной одежды. Почему людям так нравится читать о страданиях других? Неужели они не чувствуют, как им больно? Я считал себя уродом, потому что страдания людей в книгах, никак не отражаются на мне, физически.

Когда мой кот сильно покорябал мне руку, я с блаженной улыбкой прижал её к лицу и мои губы ласково подумали: ну вот, началось. Пусть и с опозданием.. пусть Барсик, как Гефест, передал мне эти царапки людей в книгах, но они у меня проявились. Помню, как мама предложила мне пойти в кино, где крутили старые фильмы —  на Кинг-Конга. Я.. закричал, испугав её. Я примерно знал о чём фильм. Но искренне думал, что не переживу страданий животных в фильме и прямо в кинотеатре  — умру, и когда включат свет, то мама вскрикнет, увидев седого ребёнка, в разорванной зелёной футболочке, залитой кровью.

Странное чувство у меня вызвал роман Бальзака. Потому что многие из мыслей Ламбера, были выстраданы мной ещё в детстве. Я большую часть жизни прожил атеистом, борясь со своей природой. Пока не встретил самую прекрасную женщину на земле — московского смуглого ангела, одна милая ладошка которого, может сказать о боге больше, чем первая страничка Евангелия от Иоанна.

Иной раз казалось, что я не читаю книгу, а смотрю в зеркало. Разумеется, я не гений, как Ламбер, скорее даже — идиот. Правда.. в детстве я пережил один экзистенциальный момент, после которого у меня поседел висок: со мной что-то произошло в плане души, некий разлом. Я точно знаю, что то, до чего я додумался в 6 лет, под кроватью, чудесно бы вошло в биографию Паскаля, Бальзака, Платонова, Пуанкаре.. которые бы додумались бы до этого в 6 лет.

Это было после «инцидента». У меня уже был седой висок, словно я прожил жизнь. Мне было 6 лет. Я лежал под кроватью, играл с паучком «на потолке кровати», словно с другом, и слушал вполуха о том, как старший брат разговаривает на кровати, с девочкой, по телефону - что-то о звёздах и бесконечности, потом разговор перешёл на яблочный сад на даче. Но у меня в голове всё нежно смешалось.

Я тогда понял бесконечность, как яблоневый сад. Если звёзд — бесконечное число, как и атомов (это я знал от брата, и мне атомы казались звёздами-хоббитами, в тёмных норках вещей), если… допустим, яблок — бесконечное число, то зёрен у яблок — больше, чем бесконечность. Есть яблоки с 3 зёрнышками, с 7. Значит.. есть большие и меньшие бесконечности? Я шептал эти удивлённые мысли, под кроватью, играясь с перепуганным паучком, словно бы дозваниваясь «пальцем» до бога: спиральные движения пальца: 120897...

Тогда же, в 6 лет, я впервые стал иногда видеть за телами людей… ауру. Но это не была аура. Это был словно росплеск крыльев, радужные цветы, которые были как бы живыми цветами за плечами человека, и у разных людей была особая «флористика» крыльев, с разными цветами, иногда это были тёмные и как бы плачущие и болеющие цветы, и что странно, эти цветущие крылья, словно бы имели свои времена года, которые мерцали — сейчас, могла быть весна, а через миг — жуткая осень. Это цветение крыльев было похоже на осенний вечерний сад, терзаемый бурей.

И что удивительно, в ауре людей, были цветы, которые как листья с осенних деревьев, покидали плечи и душу человека и соприкасались с вещами, другими людьми.. Чуть позже, мне пришло в голову, что силуэт этих крыльев-цветов, чем-то напоминающий цветы мороза на окнах, похож как бы на полукружья магнитных полюсов земли, которые видны как полярное сияние, под действием солнечного ветра. Значит, думал я, в детстве, крылья — это полярное сияние души? Судьбы? В детстве же, у меня пропала способность видеть ауру людей, но, забавным образом, этот дар нежно мимикрировал в мою довольно болезненную синестезию:читать и слышать буквы и слова, музыку - в цвете.

У меня очень много было подобных мыслей, и дети и взрослые, равно смеялись надо мной, и я чувствовал себя чужим и среди детей и среди взрослых. Даже когда вырос. Подобные насмешки, как в детстве, преследуют меня на протяжении всей жизни. Даже в «малом». Например, некоторые мои друзья смеются надо мной и обижаются, когда я деликатно говорю им.. что они мучают красоту, уродуют красоту (разумеется, говорил я это другими словами, более чуткими), понимая текст книги, или картины, как-то не так, в угоду «человеческому» —  всё равно что мучить ласточку или котёнка. Я чувствую боль красоты, а друзья — обижаются. Мол, я «возомнил о себе» и у них просто своя точка зрения на «текст». Они так видят.

Как мне им доказать, что красота — это живое существо и нельзя играть с красотой, как и с сердцем нельзя играть в любви? В этом, моя беда с детства: тотальное неверие в меня. Всё моё детство, юность, и в зрелом возрасте, меня вечно принимали за кого-то другого, словно меня нет и я умер: принимали за лжеца, выдумщика, развратника, шута, пошляка, мерзавца… лишь потому, что некоторые качества моей души или поступков, рикошетом, совпадали со схожими проявлениями у других людей. Для некоторых, наверно, человек, пьющий вино причастия, и алкоголик, не так уж и различаются.

Наверно, читающие эти строки, друзья, не поверит в то что я пишу и с улыбкой подумают: Саша снова чудит. Наверно снова напился. Или скажут, просто: идиот. Неужели людям так нужны ярлыки, которые для «человеческого и морали» - важнее человека и души? Если бы у меня был «ярлык» и «корочка» писателя или литературоведа, многие бы иначе смотрели на меня, не глумились и не обижались. А так.. без «корочки», — как я посмел выделиться? Луи Ламбер прав: наше общество не приспособлено к тем, кто выбивается из нормы. Точнее, наоборот. В обществе, есть место для милосердия, даже больной проститутке (как верно подметил Ламбер), но совершенно нет места.. изувеченной душе, которая не вписывается в норму.

Да, это моя беда с детства. У меня в детстве были задатки вундеркинда, потом были задатки поэта, искусствоведа.. были задатки стать прекрасным отцом, мужем… и всё пошло к чёрту. Жизнь, зло посмеялась надо мной, приговорив к одиночеству и «потолку», до конца жизни. Словно чёрная трещина пролегла с детства через всю мою душу и судьбу, которая мешает мне реализовать то, что во мне есть и тихо сияет, и словно бодлеровский альбатрос, я с детства волочу за собой исполинские крылья, похожие на не раскрывшийся парашют, хромая… вечно хромая, и душой и судьбой и.. телом, слыша вечное глумление людей над своей «хромотой».

Ламбер в итоге встретил своего смуглого Ангела: Ви. Он написал ей 5 писем. Порой мне казалось, что Бальзак, мистическим образом заглянул в будущее и подсмотрел мои письма к смуглому ангелу на 23 этаже. Или это закон любви? В разных веках, если любовь настоящая, то на языке ангелов, могут общаться и гении и простые смертные, и не важно — школьник ли это, поэт, дворник, пекарь.

Ламбер вспоминает одну реальную историю, которая доказывает божественность любви, что она — преодолевает человеческое и земное, выходит за их орбиту. Одна англичанка, любила моряка. Он был далеко от неё, и ей приснилось, что он нуждается в помощи, что он умирает где-то. Не долго думая, она отправилась за ним, почти по наитию, толком даже не зная где он. Она нашла его в пустыне, умирающим. И спасла.

Думаю, с этой историей перекликается возглас Ламбера в письме к смуглому ангелу Ви: Мне нужна пустыня! Фактически: мне нужна ты — в пустыне. А если перевести это с человеческого языка на язык ангелов: моя жизнь — пустыня без тебя! Я умираю без тебя!! Скажите честно, кто из нас не чувствовал правду вот этих вечных строк, на себе?

Словно наши чувства, пишут на нас, нами.. вечные тексты Петрарки, Достоевского, Пушкина: быть любимым — значит жить. Или вот, моё любимое, из Ламбера: Вчера я почувствовал, что моя жизнь не во мне, а в вас! Если у Сартра, есть ад этой же мысли, так знакомый нам по одиночеству и невзаимной любви: запись в дневнике: Четверг. Ничего нового — существовал. То у Бальзака, словно бы рай этой идеи: «вчера я почувствовал..»

Ламбер словно похож на неприкаянный дух: он лишний на этой земле, он задыхается в этой чуждой ему цивилизации и морали, словно он дышит тёмным и ядовитым воздухом на далёкой и злой планете, и… лишь встретив своего смуглого ангела, он понял, что только вблизи неё возможна жизнь, что милая Ви — это и есть, подлинная жизнь, и он сможет жить… лишь если она впустит его в своё сердце.

Всё как у нас, правда, смуглый ангел? Бальзак интересно исследует дуальную природу человеческой души, её двойственность. С одной стороны, таинственная Ви — имеет двойственное происхождение: она наполовину еврейка, и наполовину француженка: католичка и иудейка.

И природа Ламбера, двоится, как крылья: на дух и тело, и он словно разрывается между ними, как и мы часто разрываемся в муках, между телом и душой, между моралью и телом… И как Ламбер, мы часто мучительно не понимаем, что душа и тело — это одна сущность, одна мелодия, только звучащая как бы на разных музыкальных инструментах.

Скажите честно, что бы вы подумали о загадочном острове, где музыка Шопена, которую играли бы на скрипке, считалась бы божественной, и та же мелодия, которую играли бы на рояле, или… переложили бы её на холст, как живопись, считалась бы грехом и мерзостью, и этой музыки стыдились бы… как пола, стыдятся люди, забыв, что в раю — пол, быть может был сиянием крыльев, которые возносили людей, к звёздам. Как бы мы назвали людей этого мрачного острова, которые бы казнили сердца, бога и любовь, лишь за то… что сердца хотели коснуться звёзд и увидеть музыку Шопена?

Ламбер писал своей милой Ви: разбей моё сердце.. но не терзай его! Ах… блажен тот, кто не узнал в любви, разницу, между — умереть, и умирать. Быть может, когда мы умрём и окажемся в Раю, там не будет скучного подсчёта реинкарнаций, не будут спрашивать, сколько тебе лет, не будут спрашивать, сколько у тебя крыльев и какие они по величине. Просто ангел, спросит другого грустного ангела: милый.. сколько раз ты умирал из-за любви на земле?

Тяжело было читать об этой муке Ламбера, мечущегося между раем и адом своей природы, желая её «повенчать» и безумно боясь, как смерти боятся — причинить боль своей возлюбленной: он ведь иной, и в нём живёт некий Демон, пусть и светлый. Вы помните свой первый поцелуй? Наверно, он был не таким как у Ламбера. Коснувшись сладких губ своей милой Ви, он словно бы достиг высшего катарсиса, большего — чем может дать секс.

Это был поцелуй ангелов, для которых блаженно не ясно, где у человека — пол: я искренне верю, что в потоке любви, всё существо человека, становится единой мелодией любви, невинной и чистой, и целуя уста девушки, или её ладошку.. всё равно что целуешь её милый пол, или её сны, озябшую память о детстве. Тоже, похоже на нас, правда, мой смуглый ангел? Я и в аду и в раю не смогу забыть твой неземной носик и наш первый поцелуй..

Но если простой поцелуй, даровал Ламберу — катарсис. Как его земная природа смогла бы выдержать — счастье секса? Тело бы вспыхнуло и разорвалось, как куколка с бабочкой. В день свадьбы.. Ламбер сошёл с ума. Он простоял в приступе каталепсии, несколько дней, как Сократ бывало стоял, «заглянув в бездну» — часами, на площади рынка.

Так я часами стою и смотрю на твой носик, на фото, мой смуглый ангел. Это не поэтическое преувеличение. Я точно знаю, что не только твой любимый человек, не смотрит на твой носик — часами, но и большинство мужчин так не смотрят на носик своих возлюбленных, словно это не носик.. а вдруг оказавшаяся в спальне, картина Боттичелли, или  утраченная поэма Перси Шелли.

Выйдя их каталепсии, Ламберу показалось, что он утратил мужскую силу… и захотел себя кастрировать, но ему помешали в последний миг. Наверно он думал, что этим причинил бы боль своей невесте, её женскому счастью. И потому.. решил как бы довести свою небесную природу, похожую на ангела-инвалида, до конца: решил стать бесполым ангелом, а если точнее — умереть.

Но он не умер. Быть может случилось иное венчание: на уровне мыслей и судьбы, когда человек — всецело становится мыслью, в сердце другого. Милая Ви, не бросила своего возлюбленного в пустыне его ада, его безумия. Ламбер стал похож на цветок. Раненый цветок. На травку. Жизнь растения.. Но любимая была с ним всегда, даже в его аду. В аду растёт травка и цветок.. разве это не чудо? Разве это не доказательство бога, когда в сожжённой и умершей жизни человека, на руинах судьбы и сердца — растёт простая и милая.. травка?

Человек - это сосуд. То что его наполняет - это чувства и  мысли. Но как появляются в нас мысли? По Бальзаку главное в человеке - это сила его воли, его характер, стержень, которые являются первобытной частью его натуры, именно из них рождается жизнь, и все человеческие представления. Человек, который работал от заката до рассвета по 18 часов в день, прекрасно понимает, как сделать так, чтобы нервные узлы всех чувств были напряжены, насыщены работой и безраздельно отдать себя во власть труда.

"Мыслить — значит видеть!"

Значит представлять для себя, рисовать картины, целые миры, создавать что-то новое из под своего пера. Воображение - всегда было в заглавии у Бальзака.

"воля первична, а мысль следует за ней; чтобы думать, надо хотеть"

Чтобы чего-то достичь, нужно этого страстно желать. Именно страсть с напряжением нечеловеческих сил, а также постоянна нужда двигали Бальзаком

"От твоей постели до границ мира всего два шага: воля — вера!"

Для писателей непреложный закон, выведенный Бальзаком

"От абстракции родятся законы, искусства, деловые интересы, социальные идеи."

Действительно, весь наш мир, все выведенные законы мораль и правила - всего лишь абстракция,  в которой мы живем. Мы должны понимать, "что ничто не истина", как звучит один из главных тезисов современного мира. В нем все возможно и правила могут быть нарушены, для создание чего-то великого, и также эти правила могут быть необходимостью для величия, бессмертия.

Воля, творческий потенциал Бальзака, прежде всего очень красив в его влюбленности, и именно из писем Ламбера, а не из его системы мы узнаем о страсти, силе духа, молодого человека, его стремлениях, надежде. Вогнанная в абсолют фабула жизни кричит молодостью, страстью, желанием, невозможностью жить без любимой, а ее обретение приводит к сумасшествию. Слишком невозможно обладать всем, а добивший любимой, он словно добился всего мира, достиг его признания, и это свело его с ума окончательно. Трагическое, но при этом стихийное произведение, наполненное признанием любви к женщине... к воле...