Цитаты из книги Птицы

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала мадам Клара. — Ты хочешь сейчас поделиться со мной тем, что задумал, но, прошу тебя, не стоит. Я догадываюсь, что твой план подразумевает нарушение правил, различные уловки и много-много обмана, а я против этого. Я не могу тебя осуждать, пока я ничего не знаю. И пусть так и остается. К тому же я ничем не смогла бы тебе помочь: я ведь не констебль, не частный сыщик и даже не газетчик, а просто няня. Ты понимаешь меня?
Финч хмуро молчал. Он не понимал. Она была кем угодно, но точно не «просто няней». А еще он всерьез огорчился — мадам Клара верно все сказала: он хотел попросить ее о помощи. Уж кто бы мог с легкостью потребовать у миссис Поуп книгу учета посетителей дома, так это она. Он так и представлял себе, как грозная мадам Клара указывает пальцем на эту книгу, и трясущаяся всем своим тощим телом миссис Поуп вынужденно вручает ее Финчу, а он быстренько находит там Человека в черном…

— Ты удивлен, что я не стала озвучивать тебе занудный список нотаций? — спросила она. — Удивлен, что не сказала, будто ты должен сидеть безвылазно дома и ничего не делать? Но если ты говоришь, что никому нельзя рассказывать о пропаже твоего дедушки, то, видимо, никому не доверяешь. И не зря. Если ты сообщишь в полицию, мистер Доддж вызовет клерков из приюта — никто не позволит тебе жить в квартире одному, в то время как твой единственный опекун пропал. На твоем месте я постаралась бы подобного избежать, и не столько потому, что приют «Грауэнс» — ужасное место, сколько потому, что нельзя быть уверенным, что констебли всерьез возьмутся за поиск, а не просто подошьют дело о пропаже в папочку, а саму папочку поставят на полку. Это твой дед — и ты имеешь право беспокоиться за него, имеешь право искать его. Вероятно, ты ждешь, что я стану что-то тебе запрещать, но я не буду этого делать. Я и не должна — ты не мой воспитанник. К тому же, насколько я поняла, ты знаешь, с чего начать поиски, ведь вряд ли ты совершенно случайно вдруг забрел на мой этаж.

— Невежливо отвечать вопросом на вопрос, Финч из двенадцатой квартиры, — строго сказала она. — Кто пропал?
Финч понял, что не может не ответить. Что-то внутри вдруг просто захотело взять и предать его — выложить все как есть. Ему стало любопытно, существует ли в этом мире хоть кто-то, на кого не действует пронзительный взгляд мадам Клары.
— Мой дедушка, — выдавил он, ожидая бури.
Что ж, если у бури было мертвенное выражение лица, лишенное даже тени каких-нибудь эмоций, то это была именно она. Вуаль чуть подрагивала на ветру. Из-под нее на Финча будто глядела статуя — холодное каменное изваяние, которое кто-то зачем-то обрядил в черное.
— Когда? — спросила мадам Клара, и Финч готов был поклясться, что губы ее не шевельнулись, а с ним говорил сам ветер.
— Сегодня, — ответил мальчик. — Я пришел из школы, а его нет. И он до сих пор не вернулся.
— Ты уверен, что он просто не ушел куда-то?
— Я уверен… мне кажется… он точно пропал. Я боюсь, что случилось что-то плохое, и никому не могу рассказать.
— Поэтому ты решил найти его сам, я правильно понимаю?
Финч кивнул, ожидая, что мадам Клара сейчас скажет, чтобы он не дурил и предоставил взрослым найти дедушку. Но вместо этого она отвернулась и снова покатила коляску по улице. Мальчик поспешил за ней.

Между столиками ходили девушки - разносчицы сигар, почти полностью раздетые. Мистер Джобиус даже пожалел бедняжек: это же как им, должно быть, холодно. Впрочем, девушки из кабаре выглядели веселыми и будто соревновались друг с другом в натянутости улыбок. Не сразу мистер Джобиус понял, что улыбки были частью их униформы, прямо как боа с перьями, бархатные перчатки до локтей или чулки, ноги в которых напоминали попавшихся в сети рыбин.

За наличием у девушек улыбок лично следил господин управляющий "Пересмешника" мистер Доди, низенький человечек с подвитыми волосами и манерно подкрученными бровями и бакенбардами. Управляющий сновал у заставленной бутылками стойки, за которой парочка автоматонов в бабочках наливала напитки, и то и дело поглядывал в крошечный театральный бинокль, следя за вверенным ему заведением.

Мистер Уолтер Блувин из квартиры №4 был патологическим вруном. При этом он был действительно хорош в своем деле - почти никто не знал, что он врун. Окружающие мистера Блувина люди считали его уважаемым, почтенным джентльменом, за спиной которого - тяжелое, но достойно прошлое. Из-за этого к нему относились весьма любезно и немного его жалели.

У него не было левой руки, и он всем говорил, что потерял ее на войне, но ни какой войне он не был, а руку потерял по собственной глупости и старался об этом не вспоминать. Со временем он смог убедить даже самого себя, что прошел через самые трагичные дни в прошлом, и очень этим гордился.

Мистер Блувин осознавал, что он лжец, но ему не было стыдно, наоборот - он считал, что его манера общения - это что-то необычное, исключительное: все могут говорить правду, а талантливо врать и не быть пойманными - лишь гении. Сам он себя при этом называл не лжецом, а псевдологом и презирал даже не тех, кто говорил правду, а тех, кто занимается утаиванием, умалчиванием и скрытностью. Он считал это не настоящей ложью, но дешевым притворством.

- Мистер Сергиус Дрей, - процедила сквозь зубы Арабелла. - Говорит, что он кузен моего папы, но я ему не верю.

- Не веришь?

- Папа никогда о нем не рассказывал, - девочка опасливо оглянулась на дверь и перешла на шепот. - Он мошенник - я точно знаю! - и никакой о нам не родственник. Однажды мистер Дрей просто заявился вместе с чемоданом, горой слезливых соболезнований и ворохов душещипательных историй о своем детстве и дружбе с папой. Сказал, что в это тяжелое время он себе не простит, если не поможет нам. А мама была так подавлена, что даже не спорила. Он поселился в гостевой комнате и постепенно захватил всю квартиру. Съел все варенье из кладовки, спрятал почти все папины изобретения в сундук, который затем куда-то отволок. Только его башмаки теперь стоят на стойке для обуви, а наша обувь переместилась в чулан. Его костюмы заполнили вешалки. А еще он лупит тростью по железному изножью кровати и громко поет вульгарные мерзкие песни, которые он услышал в кабаре или в еще каком притоне. А поет он просто ужасно. Но не это самое страшное. Однажды я пришла из школы, а тут сидит какой-то незнакомый доктор. По виду - сущий жулик, вероятно, понедельник дяди Сергиуса. Он прописал маме целую гору каких-то подозрительных пилюль, и после них она совсем... изменилась. Она стала все реже появляться из комнаты и все реже просыпаться. А дядя Сергиус взял на себя полный контроль над нашей жизнью. Он сказал: "Все заверено!" - как будто вызывал адвокатов, и мама что-то ему поручила официально.

- Это как?

Арабелла на мгновение задумалась.

- Ну, что-то вроде: "Этим документом я, Мейделин Джей, передаю мистеру Сергиусу Дрею полное право портить жизнь моей дочери, Арабелле Джей".