Отзывы о книге Заповедник

Довлатов уже давно значился в моей программе по заполнению пробелов в образовании. Я слышала о его книгах весьма благожелательные отзывы и потому ожидала от «Заповедника» чего-то эдакого. К сожалению, история горе-писателя, тщетно пытающегося убежать от самого себя, оставила меня совершенно равнодушной. Я искренне не понимаю сомнительной эстетики бытового алкоголизма в литературе, в особенности при описании мятущихся творческих личностей. Читать о том, как человек всё на свете, как бы это помягче сказать, упустил, просто потому, что он дурак и даже не предпринимает попыток это исправить – совсем не интересно, честное слово. За такими героями одинаково противно наблюдать что в жизни, что на страницах книги, и сочувствовать им нет никакого желания. Однако, как бы ни было мучительно читать о похождениях писателя, придется отметить, что с точки зрения литературных качеств текст оставляет очень приятное впечатление. Довлатов выражается едко и точно, его персонажи ярко изображены и потому выглядят хоть и неприятными, но зато совершенно настоящими. Отдельные фразы-цитаты узнают, мне кажется, даже те, кто о Довлатове и не слышал. Взять хотя бы путешествующее по лентам в разных видах:

В разговоре с женщиной есть один болезненный момент. Ты приводишь факты, доводы, аргументы. Ты взываешь к логике и здравому смыслу. И неожиданно обнаруживаешь, что ей противен сам звук твоего голоса…

Хотя, на мой вкус, без контекста эти фразы становятся гораздо интереснее и глубже. В итоге – я в большом недоумении, что же мне теперь думать про Довлатова и стоит ли пытаться приобщиться к его творчеству еще раз…

Довлатов вообще сложный автор. Не в том дело, что читать его сложно, а в том, что он или нравится, или нет. Более того, далеко не всегда можно предсказать, кто как на него среагирует, даже если людей знаешь давно и хорошо. Довлатов - писатель-парадокс. С одной стороны, его произведения иронично-анекдотичны, с другой - грустно-реалистичны. Иной раз не знаешь, то ли улыбаться, то ли впадать в депрессию. И темы у "Заповедника" такие извечно-русские - одиночество, тоска, нереализованность, отчаяние. Так что мне кажется, что Довлатов вполне может считаться "продолжателем традиций". А если вдруг кому-то кажется, что это только "тогда" так было, то добро пожаловать в какое-нибудь село в провинции - там этих Михал Иванычей и прочих персонажей - каждый второй, если не первый. Современен Довлатов, несмотря на то, что и страны той уже нет, и время вроде как другое.

«Разбудите меня через сто лет и спросите: "Что сейчас происходит в России" — Я вам отвечу: "Пьют и воруют". (Духлесс 2)

Не прочитав заранее о том, что это автобиография я бы никогда об этом не догадалась. Читая её мне всё время казалось, что это повесть о простом русском мужике, который «никак не может найти себя», а от этого не работает и пьёт. Понравилось то, что прекрасно подмечены характеры героев и очень точно описана действительность российской глубинки. Прошло около 40 лет с момента написания книги, но мне кажется с тех пор мало что изменилось. Те же экскурсоводы водят тех же школьников по тем же районным музеям. Русский мужик так же пьёт в тех же деревнях как и сорок лет назад. От этой книги веет отчаянием и неопределенностью.

Экскурсоводы, получив какие-то бумаги, удалялись. За ними к автобусам бежали туристы. Несколько "диких" семейств жажадало присоединиться к группам. Ими занималась высокая худенькая девушка.

Ко мне застенчиво приблизился мужчина в тирольской шляпе:

- Извините, могу я задать вопрос?

- Слушаю вас.

- Это дали?

- То есть?

- Я спрашиваю, это дали  - Тиролец увлёк меня к распахнутому окну.

- В каком смысле?

- В прямом. Я хотел бы знать, это дали или не дали? Если не дали, так и скажите.

- Не понимаю.

Мужчина слегка покраснел и начал торопливо объяснять:

- У меня была открытка...Я - филокартист...

- Кто?

- Филокартист. Собираю открытки... Филос - любовь, картос...

- Ясно.

- У меня есть цветная открытка - "Псковские дали". И вот я оказался здесь. Мне хочется спросить - это дали?

- В общем-то, дали, - говорю.

- Типично псковские?

- Не без этого.

Мужчина, сияя, отошёл...

Наверное, это одна из наиболее попсовых цитат не только из «Заповедника», но и в принципе из «Довлатова». Заслуженно, конечно. Она дивно хороша, а главное — жизненна. Я, как завсегдатай заповедника, могу сказать наверняка, что подобного рода товарищей выдумывать не приходится. Одна, например, барышня на экскурсии по Михайловскому о каждом дубе спрашивала, точно ли это тот самый, «которому Пушкин посвятил своё великое стихотворение».

Если бы я была ограниченной, но мнящей себя чрезвычайно просвещённой особой, я бы сказала: «Вообще Довлатов этим своим текстом делает страшное: он как будто разрушает сказку — ту сказку, которую многие годы вместе со своими современниками создавал руководитель пушкиногорского заповедника Семён Степанович Гейченко, вот вообще никакого пиетета перед столпами, он даже Савкину горку Сивкиной называет.

Да и какой из Довлатова экскурсовод по Пушкинским местам? Ведь он же сам ясно пишет:

- Поэт то и дело обращался к няне в стихах. Всем известны

такие, например, задушевные строки...

Тут я на секунду забылся. И вздрогнул, услышав собственный

голос:

Ты еще жива, моя старушка,

Жив и я, привет тебе, привет!

Пусть струится над твоей избушкой...

Я обмер. Сейчас кто-нибудь выкрикнет:

"Безумец и невежда! Это же Есенин - "Письмо к матери"..." Я

продолжал декламировать, лихорадочно соображая:

"Да, товарищи, вы совершенно правы. Конечно же, это Есенин.

И действительно - "Письмо к матери". Но как близка, заметьте,

интонация Пушкина лирике Сергея Есенина! Как органично

реализуются в поэтике Есенина..." И так далее.

Я продолжал декламировать. Где-то в конце угрожающе сиял

финский нож... "Тра-та-тита-там в кабацкой драке, тра-та-там

под сердце финский нож..." В сантиметре от этого грозно

поблескивающего лезвия мне удалось затормозить. В

наступившей тишине я ждал бури. Все молчали. Лица были

взволнованны и строги. Лишь один пожилой турист со

значением выговорил:

- Да, были люди...

В следующем зале я приписал "Мнемозину" Дельвигу. Затем

назвал Сергея Львовича - Сергеем Александровичем. (Видно,

Есенин надолго оккупировал мое подсознание). Но это были

сущие пустяки.

Перестаю быть особой, представленной в следовавшем перед цитатой абзацем и возвращаюсь к себе. Как по мне, «Заповедник» совершенно ничего не отнимает ни у величия Пушкина, ни у величия Гейченко (в Пушгорах иногда кажется, что они равновеликие легенды, и Степан Семёныч впрямь хорош, «У Лукоморья» горячо рекомендую, если не читали). «Заповедник» уморительно смешон и очень страшен. В нём вообще, как мне кажется, чётко проявлены все ключевые черты Довлатовского текста.

Для меня это текст о жизни человека, которая стремительно катилась под откос, да вот взяла передышку, но лишь для того, чтобы продолжить.

Если возвращаться к самому Заповеднику, то описан он Довлатовым удивительно точно. Многое в Пушгорах сохранилось именно таким, как оно у Сергея Донатовича — например, «микрорайон» до сих пор пристанище личностей весьма маргинальных (ну а что вы хотели, полное название населённого пункта — рабочий посёлок Пушкинские горы).

И вот что интересно: Довлатов действительно, подобно Маяковскому, «ненавидит всяческую мертвечину, обожает всяческую жизнь», и  много времени под разными углами расписывает всю свою неприязнь ко всей этой бессмысленной музейной кутерьме. Вместо тысячи слов я позволю себе ещё одну цитату из текста и небольшую зарисовку из собственного прошлого лета.

Дом Михал Иваныча производил страшное впечатление. На фоне облаков чернела покосившаяся антенна. Крыша местами провалилась, оголив неровные темные балки. Стены были небрежно обиты фанерой. Треснувшие стекла - заклеены газетной бумагой. Из бесчисленных щелей торчала грязная пакля.

В комнате хозяина стоял запах прокисшей еды. Над столом я увидел цветной портрет Мао из "Огонька". Рядом широко улыбался Гагарин. В раковине с черными кругами отбитой эмали плавали макароны. Ходики стояли. Утюг, заменявший гирю, касался пола.

Две кошки геральдического вида - угольно-черная и розовато-белая - жеманно фланировали по столу, огибая тарелки. Хозяин шуганул их подвернувшимся валенком. Звякнули осколки. Кошки с безумным ревом перелетели в темный угол.

Соседняя комната выглядела еще безобразнее. Середина потолка угрожающе нависала. Две металлические кровати были завалены тряпьем и смердящими овчинами. Повсюду белели окурки и яичная скорлупа.

Откровенно говоря, я немного растерялся. Сказать бы честно: "Мне это не подходит..." Но, очевидно, я все-таки интеллигент. И я произнес нечто лирическое:

- Окна выходят на юг?

- На самый, самый юг, - поддакнул Толик. За окном я увидел полуразрушенную баню.

Очень иронично, как и многое в жизни. Дом этот находится в деревне Березино, что расположена в центре Пушкиногорского заповедника. Однажды, прогуливаясь рядом, я встретила даму с собачкой в плюшевом розовом костюме. Дама возмущалась: «Что за ужас? Уму непостижимо? Как можно в таком ужасном состоянии хранить наследие самого Довлатова?»

Хранители музея действительно стараются сохранить дом в настолько аутентичном состоянии, насколько это возможно без риска гибели посетителей. Довлатов сейчас без преувеличения вторая местная литературная достопримечательность. В честь него летом проводится большой недельный фестиваль (прямо там, на территории того самого дома) с поэтическими чтениями и спектаклями. А местная сидродельня называется «Заповедник». В общем, забронзовел и приумножил собой духовность и литературность здешних мест. Интересно, что бы он сам об этом сказал?

Очаровательная исповедь спивающегося интеллигента о его бегстве в живописный тихий уголок псковщины — Пушкинский заповедник.

Автобиографическая повесть Сергея Довлатова — смесь сатиры и абсурда в формате небольших зарисовок, смахивающих на анекдоты. Короткие, ёмкие, ироничные фразы рисуют будни героя в Пушкинских горах. Борис Алиханов — под этим именем скрывается сам автор — приезжает работать экскурсоводом, пытаясь сбежать от реальности. От чего? От всего сразу: алкоголизма, развода, творческого кризиса, непризнанности и полной потерянности.

Я давно убедился: стоит задуматься, и тотчас вспоминаешь что-нибудь грустное.

Но, убегая от проблем, он, кажется, лишь глубже увязает в них. Типичная история — где пьянство не порок, а способ выживания в этом мире.

Мотор хороший. Жаль, что нету тормозов.

Повесть держит идеальный баланс между грустью авторской судьбы и той язвительной иронией, с которой он смотрит на мир. Хочется ему сопереживать, хотя прекрасно осознаёшь: он слишком самонадеян и безнадёжно безволен. Герои, с которыми он сталкивается (многие списаны с реальных людей), одновременно карикатурны и обаятельны. И так здорово передают неповторимый советский дух — смесь тоски, странного тепла и безнадёги.

Господи, думаю, здесь все ненормальные. Даже те, которые считают ненормальными всех остальных…

История, её подача, юмор и атмосфера любимого Пушкиногорья покорили меня. Но без неприглядных метафор, аллюзий на Советский Союз в целом и беспросветного пьянства история не была бы тем, чем она является. В отличие от поэмы «Москва — Петушки», на которую она так похожа, эта история чуть более обнадёживающая — благодаря открытому финалу и ироничному отношению героя Довлатова к жизни.