Цитаты из книги Мы

Госпожа Столпакова была, как послереволюционный Александр III: внизу кем-то вырезана позорная надпись, но он делает вид, что не знает о ней -- но зато знает что-то другое.

-- Это все? -- парень остановился и острым мышиным глазом стал вгрызаться в Варвару Сергеевну. Она приняла вызов. Она шла в бой, в конце концов, ради чистой науки. Она подняла голову, посмотрела на врага и впустила его в себя, внутрь -- как будто внутри ее не было ни сахару, ни...

...тугощекий парень морковного цвета, сзади -- три бабовидных солдата...

...осторожно запахнула на груди безрукавку -- так осторожно, как будто вот сейчас ее бюст вспорхнет и улетит. На скамейке напротив старичок неизвестного пола (бабья куцавейка и борода)...

Заря -- упитанная, розовая, буржуазная, еще во времена Гомера занимавшаяся маникюром -- с любопытством смотрела в окно.

Она теперь знала имя бога, какому она принесет себя в жертву.

через неделю после производства немецкий снаряд снес у Столпакова голову, вследствие чего Столпаков не мог уже пускать табачных колец, а стало быть, и жить.

...она вышла замуж за Столпакова, увлеченная его гвардейскими рейтузами и исключительным талантом пускать кольца из табачного дыма.

...белые трупики папирос...

— Я его — тоже люблю. Громадные — настежь глаза у Тали:

— Вы?

— Да, я. Мы с ним год сидели вместе в тюрьме. Вдвоем жили. Это не забывается.

— Так, значит, вы... его не...

— Завтра я его расстреляю. Не я — ну, это все равно.

...глаза стоят все так же — широко распахнутые настежь...

— Тимофевна, милая, я не могу... ну, вот — как же, ну, как же? Вот завтра — трава и солнце, и все кругом возьмут хлеб и будут есть — а он? а он?

— Что ж, дитенок, живы-здоровы будем — все, Бог даст, помрем. И ты помрешь — ты что же думаешь? А час раньше, час позже — все едино.

В тишине я слышу... вы знаете этот смешной человеческий звук — носом, когда нельзя, чтоб было видно, когда слезы нужно глотать?

...дома — с белыми седыми бровями над окнами...

...как трепыхающегося воробья -- зажав сердце в кулак...

Десять: дали свет. Голый, жесткий, простой, холодный - как пещерная жизнь и смерть - электрический свет.

Мартина Мартиныча выстрелило из кресла...

Когда-то он был шестипудовый - теперь уже вытек наполовину, болтался в пиджачной скорлупе, как орех в погремушке. Но еще по-старому погромыхивал смехом.

Двадцать девятое октября состарилось.

- Ну что же: как жена? Как жена? Как жена?

- Да что, Алексей Иваныч, все то же. Плохо. И вот завтра - именины, а у меня топить нечем.

- А вы, Мартин Мартиныч, стульчиками, шкафчиками... Книги тоже: книги отлично горят