Цитаты из книги What's Bred in the Bone

— Спой «Пупидона», — говорил он, вытягивая ноги к огню. — Ах, Джо, вечно ты надо мной смеешься, — говорила тетушка и затягивала балладу из «Весёлой Англии»: У Купидона — райский сад, В нём женщины — цветы… Далее в песне провозглашалось, что лучший цветок, любимый Купидоном больше всех, — это прекрасная английская роза. Тётушка, чистокровная шотландка из горцев, старая дева, и доктор, чистокровный ирландец, старый холостяк, нашли выражение своего задушенного, непризнанного романа в этой очень английской песне, написанной Эдвардом Германом Джонсом, который родился там, где Англия сходится с Уэльсом. Как тётушка часто говорила Фрэнсису, музыка не знает границ.

Дело было в том, что он её понимал. Он знал её нервы, как никто. Он мрачно намекал, что быть девственницей в её возрасте небезопасно, и, к её смертельному стыду, иногда требовал разрешения помять её бледные тощие груди и заглянуть в её самый тайный проход с помощью металлической трубки, называемой зеркалом, и фонарика. Человек, которому такое позволено, занимает особое место в жизни старой девы. Кроме того, он дразнил её. Дразнил её, издевался над ней и напрочь отказывался воспринимать её всерьёз. Если бы тётушка знала о себе хоть что-нибудь, она бы поняла, что любит доктора. А так она видела в нём близкого и грозного друга, которому доверяла как никому. Он был для неё едва ли не больше чем священник — священник, от которого отчётливо припахивало серой.

Уроки этикета у престарелой герцогини поначалу представляли некоторую трудность: герцогиня всячески демонстрировала, какую боль причиняет ей неэлегантный канадский выговор Мэри-Джим. «Ах ты стерва», — подумала та. Но она как воспитанница монастырской школы умела поставить на место неприятную учительницу. — Если вы желаете, ваша светлость, я могу говорить по-французски, — предложила она и разразилась долгой и стремительной тирадой на этом языке, который герцогиня знала не очень хорошо и говорила на нем запинаясь. Престарелая герцогиня поняла, что дитя Макрори — крепкий орешек, и исправилась. Чуть позже, немного собравшись с мыслями, она заявила, что плохо понимает патуа, но ей никого не удалось обмануть.

Ну, наука — это богословие нашего времени, и она — точно такая же каша противоречащих друг другу утверждений. Но что меня больше всего удручает, так это убогий словарь и жалкий набор образов, который наука предлагает нам, скромным мирянам, для просвещения и для выражения веры. Раньше священник в черной рясе открывал нам мир, который, по-видимому, существовал независимо от нас; мы молились Божьей Матери, и кто-то заботливо подсовывал нам Ее образ, который выглядел именно так, как надо. Жрец нового времени — в белом лабораторном халате — не открывает нам ничего, кроме изменчивого набора слов, которые не может толком произнести, поскольку не знает греческого. А от нас ожидают слепого доверия к этому жрецу: подразумевается, что мы слишком тупы, чтобы понять, о чем он говорит. За всю свою письменную историю род человеческий не знал более самонадеянного, надутого священства. Его нищета в том, что касается символов и метафор, его стремление абстрагировать все и вся загоняют голодающее воображение человечества в бесплодную пустыню.