Цитаты из книги Волчья тропа

Стол печально хрустнул — крайняя доска отошла.

— И вот по всему дому так! То одно, то другое сломается. Мужской руки нам не хватает! — женщина провела ладонью по рельефной фигуре, демонстрируя, где именно ей этой руки не хватает, — а кровать так и разваливается на глазах, — закончила она с намёком.

«Немудрено, что она у тебя разваливается, если ты каждого мужика так привечаешь», — злобно подумала я, но вслух тактично закашлялась, перетягивая внимание:

— Кхе-кхе, уважаемая, вы тут, стало быть, ведуньей? И как? Хватает ли работы?

Вот теперь я перетрухнула. Бегать без родительского присмотра по родной деревне, где все кусты наперечёт знаешь, а через встречные кочки перемахиваешь не глядя — это одно. А сейчас мы оказались в чужом незнакомом городе. Дурные девки. Без мам и пап, без иногда вредных, но всё одно бдительно следящих за нами соседей, без деда Нафани, который забыл о вверенной ему молодёжи, стоило переступить порог корчмы и даже без радушной Агриппины, которая оставалась последним приветом от родного дома. Без защиты.

Стася хмуро перебирала бусины в узелке. Предусмотрительная девка не раз успела пересчитать товары. Чуть ли не единственная, она, кажется, и правда ехала на ярмарку торговать. И надеялась выручить немалые деньги за собственноручно скатанные из смолы и нанизанные на нитку шарики. Будто шею обнимают ветки деревьев. Ну, или душат. Кому как видится. Разве что шея прекрасной заморской царевны достойна причудливых, ни на что не похожих украшений. Но Стася готова отдать их и обычной девке. За соответствующую, знамо, плату.

Мы испокон веку с Ельниками за охотничьи угодья враждовали. Уже давно в том лесу зверя никто не промышлял, разве что грибы да ягоды, теперь куда выгоднее торговать, кто чем горазд. Лес со временем стал совсем непроходимым, а Ельницкие всё реже захаживали на тракт до городища — им к морусской столице сподручней. Так и вышло, что вроде как и соседние деревни, а видим друг друга хорошо если случайно. Зато не погнушались заехать Бабенские. Попали к нам по случаю: деревня находилась дальше самого Городища, да взялись ребята зимовать в Морусии, чтобы по весне первыми выгодно продать редкой красоты шкурок беличьих. Те хитрые белки только в Морусии и водились, чуть проходила граница Пригории, зверь как сквозь землю проваливался. Зато красоты был неописуемой и, знамо дело, ценился.

Серый аккуратно приподнял еловые лапы, пропуская меня в убежище. Искать кто будет — не найдёт, а он каждый раз выходил, будто чуял, в какой стороне наша ёлка. Вкусно запахло старой хвоей. Я прижалась к шершавому стволу, дерево приняло меня в тёплые, хоть и стужа вокруг, объятия. Ветки сомкнулись за спиной друга — занавеску задёрнули. Серый устроился рядом, касаясь моей ноги, достал абы как запиханные за пазуху пряники. Выпечка у тётки Глаши получалась кривая, некрасивая, иногда даже горелая. Но сахару она никогда не жалела, и чаша на её крыльце пустела быстро. И так только на Осенних Дедов от неё сладкого можно дождаться. Гостей в избу не зовёт, а угощение знай выносит — всякому дом от бед очистить охота.

Собирать хворост для костра меня сейчас не смог бы заставить и обещанный кабан на вертеле. Я по-хозяйски порылась в сброшенных на землю сумках, выудила на свет изрядно помятый и уже попахивающий кислым (а нечего было горячим заворачивать!) хлеб. Кто б поверил, что эта кривая лепёшка ещё вчера была румяной и пышущей жаром выпечкой, впервые за долгие годы поднявшейся столь удачно. А, и так сойдёт. Серый принял остатки окорока и, неспешно, чем чуть не довёл меня до голодного обморока, взялся строгать мясо. Ещё и нож столько времени придирчиво осматривал — острый ли? Наконец, я блаженно вгрызлась в свой кусок. Желудок заурчал особенно громко, недовольный, что до него ещё не дошло вкуснятины. Теперь ему долго придётся обходиться пустой кашей да грибами.

— В Городище? — озвучил Серый и без того понятную истину: если уж нас нашли в глухом лесу, надо прятаться в большом городе.

Попадалась я постоянно. При всей тяге к опасностям и разбойному образу жизни ловкостью я никогда не была чрезмерно оделена. Если при побеге из кладовой кто-то позорно растянулся на ровном месте, — это я. Если соседи видели спины ребят, пуляющих в воробьёв сухим горохом, — запомнили только мою. И, наконец, если кто-то и расплачивался оплеухами за наши невинные шалости, то я. Мальчишкам, знамо дело, было стыдно. Они приносили леденцы, когда я в очередной раз упрямо заявляла, что все кабачки перетаскала на крышу сарая в одиночку.