Цитаты из книги Обитель

«Зачем снег падает в воду? — удивлялся Артём. — Какой смысл? Когда он падает на землю — это хорошо, красиво… А в море — какая-то нелепость. Для кого он тут?»

Истина - то, что помнится.

Всякий про себя до самыя смерти думает: “А какой я хороший мальчик!” Я вот иной раз и на исповеди думал про себя: “Какой я хороший поп! Ах, какой хороший!”

У него баба в административной части, такая, мля, страшная — как моя душа с бодуна.

Характер у него был не зловредный, но эту черту - вдруг ткнуть в открытое - он за собой знал. И никак об том не печалился.

Будто бы восторг святотатства отражался порой в лицах.

Василий Петрович во сне, не первый раз заметил Артём, выглядел совсем иначе — пугающе и даже неприятно, словно сквозь бодрствующего человека выступал иной, незнакомый.

вид прадеда, его морщины, его борода, пух на его голове, его смешок — напоминавший звук, когда железной ложкой шкрябают по сковороде, — всё это играло не меньшее, а большее значение, чем сама речь.

"Разве для этого мы делали революцию? — счищая ногтями со своей груди присохшее мыло, думал он, хотя ни в какой революции никогда не участвовал. — Для этого — чтоб каэр Бурцев бил меня по лицу? Эта недобитая белогвардейская гнида? Эти чеченцы — за что они сидят? Наверняка грызлись против советской власти, собаки! А Сорокин — вообще натуральный людоед! Почему революция не убила их всех?..."

Бабушка вспоминала: когда она, выйдя замуж за деда, пришла в дом, прадед страшно колотил «маманю» — её свекровь, мою прабабку. Причём свекровь была статна, сильна, сурова, выше прадеда на голову и шире в плечах — но боялась и слушалась его беспрекословно. Чтоб ударить жену, прадеду приходилось вставать на лавку. Оттуда он требовал, чтоб она подошла, хватал её за волосы и бил с размаху маленьким жестоким кулаком в ухо.

Елизавета Аверьяновна тем временем достала из своих сумок халву – издающую тихий, сладкий запах, похожую на развалины буддистского храма, занесённого сахарной пылью.

Ни души, ни сердца он в это не вкладывал - оттого подобная деятельность давалось ему особенно легко.

Он будто бы источал потаенную человеческую мерзость — кажется, она выходила из него вместе с потом: какая ни была бы вонь в бараке — Артем, едва приближался к Сорокину, чувствовал его дух. Под мышками у Сорокина всегда были темные, уже солью затвердевшие круги, влажные руки его мелко дрожали, щетина на лице тоже была влажная и вид имела такой, словно это не волосы, а грязь, вроде той, что остается на полу сеновала, — колкая, пыльно-травяная сыпь.

У такой бороды с бровями отчество быть обязано.

Думаете, если вам хорошо - всем остальным тоже стало полегче? Здесь люди - у-ми-ра-ют! Каждый день кто-то умирает! И это - быт Соловецкого лагеря. Не трагедия, не драма, не Софокл, не Еврипид - а быт. Обыденность!

Самые важные вещи понимаются на пороге сна.

Артем повернулся, чтобы уходить, но Василий Петрович поймал его за рукав. Пальцы у него все-таки были железные. - Чекист, впервые поднявший над Соловецким монастерем красный флаг, сел сюда как заключенный, - начал шептать ему на ухо; казалось, что он пьяный в хлам, но алкоголем вовсе не пахло. - Вы ничего еще не поняли, Артем? Их всех сюда же и посадят. И здесь же и закроют. Тут Бог близко. Бог далеко от себя пропащих детей не отпускает. Этот монастырь - не отпускает! Никогда!

Каждая баба и так трибунал <…> Допрашивает, подписывает и приводит приговор в исполнение. И так каждый день…