Цитаты из книги Обитель

Здесь мы остались почти голые — у большинства из нас нет ни званий, ни орденов, ни регалий, только сроки.

Самые важные вещи понимаются на пороге сна

я понимаю, как короток путь до истории — она рядом. Я прикасался к прадеду, прадед воочию видел святых и бесов.

Некуда бежать — вся жизнь впереди, её не обгонишь.

"У женщины нет Родины. Её Родина - мужчина,говорил на Соловках, то ли Василий Петрович..то ли Бурцев..то ли Мезерницкий? Кто- то из них - бывших белогвардейцев и бывших живых людей. - Родина у женщины появляется, когда у неё появляется муж. Или дети. Дети бросают Родину - и у матери снова ее нет. Родина там, где сердце ребёнка..."

Когда сюда пятьсот лет назад приплыли монахи - тут был зеленый луг. А когда сюда пять лет назад пришли мы - пожарище. "И они построила храм, а вы - тюрьму", - подумал Артем отстраненно, даже добродушно, безо всякой обиды на свою судьбу.

Тебе надо сточить свои углы. Шар катится - по жизни надо катиться.

Ненавидят не из-за чужой дурноты,а из-за своей пустоты куда чаще...

Василий Петрович

Вором нельзя стать на время, поиграть в него тоже нельзя, вор — это навсегда.

У вора вообще не может быть друзей.

Не замечали? Соловки — вылитая Африка. А мы тут — чёрные большевистские рабы.

В тюрьме тоже есть чему поучиться. Тебе надо сточить свои углы. Шар катится — по жизни надо катиться.

Их разборка! Их разговор! Двое говорят — остальные стоят!

жаловаться тут некому, управы не найдёшь — зато на тебя самого… управу найдут скоро.

– Они думают, что, если переименовать мир – мир изменится. Но если вас называть не Андрей, а, скажем, Серафим – станете ли вы другим человеком?

Лежала — тихо, как святая. Только чуть смешливая — и в глаза старалась не смотреть. А святые смотрят ведь — и всегда в глаза.

Кожа лица у него всегда была покрасневшая, будто обваренная, а лоб выдающийся, крутой, какой-то особенно крепкий на вид, сразу напоминающий давно виданные страницы то ли из учебного пособия по зоологии, то ли из медицинского справочника.

Распевая, он помогал себе руками, словно ловя проплывающие мимо в воздухе слова для песен и строя из них башенку.

Штаны прадед называл шкерами, бритву — мойкой, карты — святцами, про меня, когда я ленился и полёживал с книжкой, сказал как-то: «…О, лежит ненаряженный…» — но без злобы, в шутку, даже как бы одобряя.

Когда я смотрю, особенно в нетрезвом виде, на свои руки, то с некоторым страхом обнаруживаю, как с каждым годом из них прорастают скрученные, с седыми латунными ногтями пальцы прадеда.