Цитаты из книги Смерть в Венеции

... искусство – война, изнурительный бой. Долго вести его в наши дни невозможно.

Любви свойственны такие вот недоразумения, можно даже сказать, что недоразумения нигде не встречаются так часто, как именно в любви.

Он работал не так, как работают люди, для того чтобы жить, – нет, ничего, кроме работы, для него не существовало, ведь как человек он ни во что себя не ставил и значение свое усматривал лишь в творчестве; в жизни же бродил серый и невзрачный, точно актер, только что смывший грим, – ничтожество вне театральных подмостков.

каким-то образом он вызвал в ней странное любопытство, неизвестный ей дотоле интерес к самой себе.

...искусство – та же битва, война на износ, не на жизнь, а на смерть, и нынче в этой войне долго не проживешь.

...страсти, как и преступлению, претит привычно-благостное течение буден, всякая неполадка в устоях, любые предвестья смятений и катастроф милы и желанны ей, ибо в потрясениях мира чует и чает она возможность поживы.

...Ашенбаху, уже в который раз, стало больно оттого, что слово способно лишь воспеть чувственную красоту, но не передать ее.

...человек любит и почитает другого, покуда не способен судить о нем разумом, так что любовная тоска проистекает всего лишь от нехватки знаний.

Счастье писателя – это мысль целостного чувства, то есть чувство, оформившееся в мысль.

И хорошо, конечно, что мир оценит лишь само сочинение, ничего не узнав о его истоках, об условиях и обстоятельствах, в каких оно возникло: ибо знание источников, из которых черпал вдохновение творец шедевра, нередко способно смутить, а то и отпугнуть почитателей, непоправимо разрушив художественное воздействие.

...почти все великие творения человечества созданы вопреки – вопреки горю и мучениям, бедности, одиночеству, телесной немочи, порокам, страстям и еще тысячам иных препон и препятствий.

Нет зрелища отвратительнее, чем человек, презирающий сам себя, но всё же из трусости и тщеславия желающий быть обаятельным и нравиться:...

Чувства того, кто предается созерцанию одиноко и молчаливо, расплывчатее и в то же время глубже, чем если б он находился на людях, его мысли весомее, прихотливее, и на них неизменно лежит налет печали.

Нет ничего более странного и неловкого, чем отношения людей, знающих друг друга только в лицо.