Отзывы о книге Смерть в Венеции

Вот и состоялась моя долгожданная встреча с одной из самых культовых новелл европейской литературы. Признаюсь честно, это тот случай, когда я ожидал намного больше того, что получил. Поэтизированная оратория погружения творческого человека в трясину смертельной деградации написана, конечно, красиво, но мне она представляется исключительно вычурной и надуманной, как впрочем, большинство произведений, рассчитанных на элитарную публику.

Можно вникать в проблемы стареющего, опять же, элитарного писателя Густава фон Ашенбаха, следить за его душевными и интеллектуальными экзерсисами, находить заложенные автором аналогии и аллюзии, но всё это безумно скучно. Как, впрочем, скучен и сам главный герой, чья жизнь и даже творчество являются вялыми, натужными и пустыми. Как же так может быть - пустое творчество? Да сколько угодно, графомания имеет массу видов проявления, представляя часто факт переливания из пустого в порожнее.

Даже названия произведений Ашенбаха намекают на их суть: "Майя" - иллюзия, неуловимость сущего, и "Ничтожный" - тут просто без комментариев. Бесплодная искусственная жизнь прошла точку своего апогея, невозможность дальнейшей реализации приводит героя к необходимости умереть. Все события его жизни с какого-то момента являются путем к смерти, он ведь всю жизнь мечтал "дотянуть" до старости, он чувствовал свою жизненную слабость, даже его строгая немецкая организованность и пунктуальность служили не для культивирования природного творческого плодородия, а для поддержания своего хлипкого нежизнеспособного эго.

Мир полон знаков - учат эзотерики - вот и Ашенбах получает такой знак - странного путника, встреченного в Мюнхене, за этой встречей последовали видения, предвещающие болезнь и смерть. Дальше Ашенбаха вела судьба, постоянно показывая ему его же ничтожность. Взять хотя бы "поддельного юношу", встреченного им на корабле, который так неприятно поразил его, но пройдет совсем немного времени и он сам попытается превратиться в подобного же "юношу". Или гандольера, который почти насильно увозит его в Лидо, и исчезает не дождавшись оплаты - оплата последует потом, Харону платят не деньгами, а то, что это был Харон - абсолютно очевидно. Отрицание себя преследует писателя всю дорогу и пору пребывания на курорте.

Апофеозом деградации звучит извращенная любовь Ашенбаха к польскому мальчику ангельской внешности. Известно, что этот ход Манн не выдумал, в основу здесь положена реальная история композитора и дирижера Густава Малера и его предсмертной влюбленности в 11-летнего мальчика. Эстетствующий писатель, придумывает себе преклонение перед совершенной красотой, но по сути дела он чувствует обычное плотское вожделение, превращающее его в потешного клоуна (все тот же визит к парикмахеру).

Реальность окружающая Ашенбаха все больше превращается в майю, а сам он - в ничтожество, погрязающее в гомосексуальной педофилии.Что касается предмета любви - Тодзио, то он тоже символизирует прекрасную, но слабость и недолговечность, Ашенбах несколько раз ловит себя на мысли, что Тодзио не доживет до старости, он случайно, но заглядывает ему в зубы, как лошади, когда оценивают её жизнеспособность.

Еще два аспекта, которые привлекли внимание. Первый - это место действия и фон, на котором оно происходит - чума. Как ни горько-иронично это прозвучит в условиях сегодняшнего дня, но снова эпидемия,и снова Италия. Увы, но невозможно не обратить внимание на эту литературную декорацию, превращающуюся в элемент реальности на наших глазах.

Второй - это крайне несимпатичное описание русской семьи, отдыхающей в Венеции, и мужчины с широкими лицами и крупными зубами, и женщины - рыхлые, и дети - добродушные, но некрасивые, и нянька - рабыня, хотя уже полвека как отменено крепостное право. Возможно, Манну где-то на европейских курортах и попадались несимпатичные ему русские, но элемент противопоставления прекрасного - польского и уродливого - русского - в новелле четко присутствует, автор не смог исполнить тонкий аккорд и сорвался на выраженную национальную антипатию. Но с другой стороны - спасибо ему за то, что он оставил русских в стороне от вектора, который предрек Европе и её цивилизации - однополой любви.

На миг мне показалось, что я больше никогда не смогу читать. Восьмой смертный грех. Чтение Манна похоже на тайный, почти неведомый восьмой смертный грех, дарящий такое глубокое интеллектуальное наслаждение, что невозможно поверить, что оно не карается законом или церковью.

На миг мне показалось, что я больше никогда не смогу наслаждаться произведениями других писателей. Что все они будут выглядеть либо слишком глупыми, либо слишком чуждыми моему собственному «я», оплетённому паутиной Томаса Манна, вкусившему божественный яд его слов.

На миг мне показалось, что я не смогу дальше жить. Почти физически я ощутил потребность убежать от суеты внешнего мира, закрыться в комнате и не выходить из неё пока каждая книга, каждая новелла, каждый его рассказ не будет прочитан, изучен наизусть, обласкан размышлениями и чувствами.

Лишь на миг. А после всё вернулось в норму. Кроме меня самого. Так бывает всегда, когда писатель и читатель находят друг друга. Я ощущал это, когда впервые встретился с Уайльдом, но никогда не думал, что это наваждение, сравнимое лишь с безумством, повторится вновь.

Существует два ярких типа писателей. Первые описывают всё, даже нечто прекрасное и возвышенное так, что вы ощущаете себя грязным, точно вместо книги автор вручил вам в руки ведро с мусором, заставляя в нём рыться, чтобы выискивать его мысли. Таких я не люблю и стараюсь избегать. И есть второй тип. Они могут описать даже уродливое и отталкивающее так, что вся мерзость и пошлость нашего мира просачивается сквозь ваши пальцы, не касаясь и не марая вас, оставляя в ваших руках лишь жемчужины мыслей писателя. И таких авторов я готов боготворить.

В пару к ним существует два типа читателей. Благо, оба типа, в отличие от предыдущих, весьма симпатичны. Первые – это люди сюжета. Они проникаются историей, в какие бы одежды та ни была облачена. Для них важно «о чём», а не «как». А есть те, для кого сюжет не особо значим, они приходят в восторг от фраз, от стиля писателя, зачитываясь в равной мере описаниями природы, размышлениями героев и даже повествованием от лица кресла. Им важно не «о чём», а «как» написана книга.

В каждом из нас оба читателя живут в разных пропорциях, но я почти на 90% человек второго типа, поэтому господин Манн, принадлежащий явно ко второму виду писателей, для меня – глоток воды в пустыне. Должно быть, поэтому мне всегда безумно тяжело говорить о сюжете. И в данном случае я собираюсь схитрить, потому что существует восхитительная рецензия читателя igori199200 , который разбил «Смерть в Венеции» на уровни восприятия и описал всё так прекрасно, как никогда не смог бы описать я. Его рецензия, вместе с тем, удивительно точно и ярко передаёт и моё собственное восприятие новеллы.

Впрочем, его рецензия – не единственная, которую я советовал бы прочесть перед ознакомлением со «Смертью в Венеции». Среди существующих ныне рецензий есть 9 отрицательных, и я настоятельно советую их просмотреть, чтобы убедиться, что у вас не возникает предубеждений и неприятных эмоций. Предупреждаю, что все посоветованные рецензии в большей или меньшей мере содержат спойлеры. Но Манна, на мой взгляд, стоит читать отнюдь не ради самой истории. Он может либо привести вас в безумный восторг, либо вызвать отторжение (особенно если вы – читатель первого типа). Выбор за вами.

Всю жизнь я следовал созданному мной же негласному правилу трёх книг: только того писателя я называл любимым, у которого прочёл с удовольствием не менее трёх произведений, и хотя бы одно из них задело за живое, заставило восхищаться и чувствовать связь с автором. «Смерть в Венеции» - единственное, что я прочёл у Манна на данный момент, но с готовностью рву свои собственные правила и принципы на мелкие клочки и говорю, что он - мой любимый писатель. Потому что все принципы блекнут перед ощущением, что ты продал душу дьяволу за встречу с этой книгой.

Совершая одну из своих прогулок, респектабельный писатель Густав Ашенбах недалеко от мюнхенского кладбища замечает человека с непривычной наружностью.

Обличье у него было отнюдь не баварское, да и широкополая бастовал шляпа, покрывавшая его голову, придавала ему вид чужеземца, пришельца из дальних краёв. Этому впечатлению, правда, противоречили рюкзак за плечами – как у заправского баварца – и жёлтая грубошерстная куртка; с левой руки, которою он подбоченился, свисал какой-то серый лоскут, надо думать, дождевой плащ, в правой же у него была палка с железным наконечником...

Описание отсылает нас к Гермесу – мифологическому проводнику душ умерших. Эта неожиданная встреча в самом начале мрачным образом предсказывает будущее. Воспоминание об этом удивительном страннике посетит писателя ближе к финалу. Эпизод можно считать одним из первых символов, которые щедро «вплетены в ковёр» этого сравнительно небольшого произведения. Ашенбах внезапно принимает решение отправиться на юг, в Венецию, где его ждёт роковое знакомство с Тадзио - красивым отроком, сыном польской аристократки.

Даже не особенно внимательный читатель заметит в книге многочисленные отсылки к древнегреческой мифологии и античным идеалам. Именно в Древней Греции недолговечная юность считалась высшей ценностью, а внешняя красота - синонимом прекрасной души. Увлечение стареющего немецкого писателя подростком, почти ребёнком, в определённом смысле вписывается в древнегреческую традицию. Томас Манн выводит на сцену две противоборствующие силы — власть Аполлона и влияние Диониса. Первый олицетворяет благородные, возвышенные радости и порядок, второй - тёмные, разрушающие человека страсти. Дионис порабощает людей посредством вовлечения их в распутство. Он, забавляясь, соблазняет и втягивает людей в разврат, растаптывая их разум и достоинство. Согласно Ницше, «конфликт между эмоциями (Дионис) и разумом (Аполлон) - причина, порождающая трагедию». В идеале человек должен поддерживать баланс между этими стихиями. Фон Ашенбах, казалось, пребывал во власти Аполлона, пока не случилось ставшее роковым путешествие на юг.

Когда на тридцать пятом году жизни он захворал в Вене, один тонкий знаток человеческих душ заметил в большой компании: «Ашенбах смолоду жил вот так, – он сжал левую руку в кулак, – и никогда не позволял себе жить этак», – он разжал кулак и небрежно уронил руку с подлокотника кресел.

Но, вероятно, озорной Дионис играл с ним уже и раньше. Модные в то время декадентские, упаднические мотивы присутствуют в творчестве писателя.

Стоит заглянуть в этот мир, воссозданный в рассказе, и мы увидим: изящное самообладание, до последнего вздоха скрывающее от людских глаз свою внутреннюю опустошенность, свой биологический распад...

Таким образом два древних бога борются за Ашенбаха, а польский мальчик, представляющий такой соблазн для писателя, выступает орудием Диониса - этого «насмешливого божка» - в борьбе за душу героя. Можно искать причины неспособности Ашенбаха противостоять деструктивным силам в особенностях его личности и жизненного опыта, но поначалу слабое нравственное падение потенциально способно увлечь в бездну практически любого - интеллектуала и музыканта, представителя богемы или почтенного буржуа. Никто не может быть уверен, что его никогда не коснутся тлетворные дуновения. На печальный конец без экивоков намекает поездка Ашенбаха в гондоле, когда он только прибывает в город и направляется в свой отель. Лодка, напоминающая гроб, нашептывает о «неслышных и преступных похождениях в тихо плещущей ночи, но еще больше о смерти, о дрогах, заупокойной службе и последнем безмолвном странствии». Совершая эту поездку, Ашенбах уже переступает черту. Гондольера можно уподобить Харону, перевозящему души в царство мёртвых. А, как мы знаем, это путешествие без обратного билета. Венеция – не то сказка, не то капкан для чужеземцев - сама по себе является главным символом, предлагающим ключи к разгадыванию смыслов, заложенных в произведении. Этот итальянский город в начале прошлого века считался местом, где царят распутные нравы и всё можно купить (часто упоминаемые в книге парикмахеры при отелях выполняли функции сводников). Одновременно с этим, Венеция, «эта падшая царица», - средоточие искусств и зримая метафора поэзии и романтики. Тадзио в некотором роде зеркально отражает старинный город с его прекрасными и величественными фасадами зданий, которые прогнили изнутри. Недаром писатель не раз отмечает, что идеально красивый мальчик обладает слабым здоровьем и вряд ли проживёт долгую жизнь. Он уже носит в себе зачатки угасания. Подобная амбивалентность, чистый восторг и упадок, пронизывает всё существо Ашенбаха. В его сердце поэтические порывы борются с декадансом и моральным разложением. Ашенбах, несмотря на поглощающую его греховную страсть, продолжает восхищаться красотой природы, он любит море и наблюдает восход солнца. Цветовая палитра в новелле неслучайна. Она также отражает извечную двойственность всего сущего. Тадзио, с ласковой и загадочной внешностью, носит в основном белое и тёмное, как знак невинности и предвестие гибели. Стареющий Ашенбах вначале принимает «богоподобной красоты отрока» за творение Аполлона, но вскоре понимает, что это творение скрывает усмешку Диониса… Ашенбах тоскует по совершенству и пытается обрести его через зримую красоту и чувства.

Амур, право же, уподобляется математикам, которые учат малоспособных детей, показывая им осязаемые изображения чистых форм, – так и этот бог, чтобы сделать для нас духовное зримым, охотно использует образ и цвет человеческой юности, которую он делает орудием памяти и украшает всеми отблесками красоты, так что при виде ее боль и надежда загораются в нас.

Одержимость отроком возрастает, и когда в Венеции начинается эпидемия холеры, Ашенбах не может решиться покинуть город. Высшие силы словно исполняют потаённое желание, помогая ему остаться в охваченной заражением и гниением Венеции и не расставаться с Тадзио. Впрочем, мы не знаем точно, что вызвало смерть: холера, разочарование художника или разбитое сердце. Фон Ашенбах, отправившись к парикмахеру в надежде омолодиться, претерпевает физические изменения, внешне отразившие его внутреннее разложение. Он словно отчаянно совершает заключительную попытку получить признание, приняв несколько шутовской облик. Этому предшествует сон, одновременно пугающий, сладостный и необузданный, которому Ашенбах даёт название «Чуждый бог» и который предопределяет его судьбу. Ещё одна тема, которую читатель буквально физически ощущает, читая новеллу, - одиночество. Ашенбах невероятно одинок. Писатель, проведя немало часов в следовании за Тадзио и его семьёй в их прогулках по Венеции, так ни разу и не заговорил с мальчиком. Единственное, что их напрямую связывает – это зрительный контакт. Но и с другими персонажами, встречающимися на его пути, писатель практически не общается, за исключением необходимого минимума. Мы узнаем обо всём исключительно от погружённого в себя героя. Эта внутренняя отчуждённость от других людей и зацикленность на своих переживаниях отчасти объясняют то, что увлечение юным Тадзио и молчаливое наблюдение за ним постепенно полностью подчинили писателя…

Картина мира, ощущения, которые легко можно было бы потушить единым взглядом, смешком, обменом мнений, его занимают больше чем следует; в молчании они углубляются, становятся значительным событием, авантюрой чувств, неизгладимым впечатлением. Одиночество порождает оригинальное, смелое, пугающе прекрасное – поэзию. Но оно порождает и несуразицу, непозволительный абсурд.

Сердечное приключение Ашенбаха заставляет читателя вспомнить о Гумберте из набоковской «Лолиты». Между этими произведениями можно провести немало параллелей, эстетических и символических. Обречённая попытка главных героев побороть искушение, противостоять собственному моральному упадку… и подвести под него нравственное оправдание. Два чувствительных интеллектуала, «отдавшись экзотическому избытку чувств», разрушают сами себя… Однако есть и существенное отличие. В отличие от Гумберта, Ашенбах никогда не переходит к действиям, он даже ни разу словом не обмолвился с объектом своей страсти. Поэтому он не вызывает такой отрицательной реакции, как Гумберт, сломавший девочке жизнь. Ашенбах, в поисках абстрактной красоты, стремиться отделять любовь от сексуального желания, в лучших традициях философии Платона. Хотя, читая такие строки, как «немыслимое и чудовищное казалось ему мыслимым и нравственный закон необязательным», в этом можно усомниться. Для обоих героев юные существа оказываются проводниками, которые уводят их из этого скучного мира в другое царство.

Финальная сцена также символична. Тадзио, как бы мирно зовущий за собой влюблённого писателя, выступает в роли психопомпа, Гермеса, увлекающего Ашенбаха в потусторонний мир. Его время пришло, и он в некотором смысле сам сделал выбор…

Известно, что многое в новелле «Смерть в Венеции» списано автором с реальности. Томас Манн любил Венецию... У него тоже, возможно, было платоническое увлечение совсем юным мальчиком, Владиславом Моесом, который и стал прототипом Тадзио. В последнее время относительно этой версии есть сомнения, но гомоэротизм в книге, вероятно, отчасти является преломлением глубинных переживаний автора. Закончить хочется характеристикой, которую произведению дал сам Манн в одном из своих писем: «это странный сюжет, происходящий в Венеции… новелла о стареющем творце, серьёзная и чистая по своему звучанию, где рассматривается случай педофилии. Вы можете воскликнуть “Ах!”, но там всё очень пристойно». Упомянутая пристойность достигается посредством множества абстракций, метафор и аллюзий, некоторые из которых мы с вами рассмотрели.

Никогда не читайте Томаса Манна на ходу, в метро, в автобусах и на остановках, окружённые толпой случайных людей, громоздкими зданиями и постоянным шумом. Он, как сама природа, требует тишины и уединения. Его произведения – это разговор, который нельзя вести, перекрикивая суету жизни, иначе можно отвлечься и упустить важную мысль, вскользь брошенное слово, в которых будет больше значения, чем в иных многотомниках.

Манн – один из тех писателей, которые почти никогда не пишут о том, о чём кажется на первый взгляд. Если вы будете смотреть на «Марио и фокусника» только глазами, вы увидите историю курортного городка, в котором случилась странная трагедия. Но если вы отвлечётесь от сюжета, который лежит на поверхности, и прислушаетесь к своим ощущениям, к незаметно прорастающим в вас картинкам и звукам, вы поймёте, что за сюжетной драмой скрывается трагедия целого мира.

Я люблю Манна за то, что он никогда не говорит прямым текстом. Некоторые его работы, по-моему, без специальных знаний и вовсе не расшифруешь. И тем он прекраснее, потому что услышать его можно только если думать, а зачем ещё нам дана литература? Что проку для читателя, если автор сам расставит все точки над «i»? «Марио» по сути своей не имеет ничего общего с отдыхом в небольшом итальянском городе, это образец прекрасно выполненной аллегории.

Эта новелла, на мой взгляд, не похожа на те произведения Манна, что я читал раньше. В основном из-за стиля. Если бы мне дали прочесть «Марио и фокусника» без указания авторства и попросили угадать имя писателя, я бы сказал, что это новелла Сомерсета Моэма: написано безукоризненно хорошо, в идеальной манере классической литературы, но не более. Особенность же стиля Томаса Манна именно в том, что лично для меня он всегда выбивался за пределы этой формальной идеальности, от его описаний в душе что-то меняется, рвётся за рамки обыденных мыслей, ты сам точно объят его вдохновением. После «Марио» впервые со мной такого не произошло.

Возможно, мне, как и многим, кто не видел тех ужасов, которым было свидетелем поколение XX века, намного тяжелее проникнуться кошмаром фашизма. Мы знаем, что он был, мы можем ощутить его мощь через печатное слово, фильмы, рассказы, но мы живём в то время, когда человечество пробудилось, и кошмар остался только страшным воспоминанием, тающим в утреннем свете. Для того же времени, когда новелла писалась, это произведение значительнее во сто крат. Потому что в ней – лицо зарождающегося фанатичного патриотизма, в ней – нездоровые националистические настроения, превращающие любовь к родине в абсурд, в ней – феномен поклонения ущербной власти, которая вызывает неприязнь у самого народа, но вместе с тем обладает такой невероятной силой, что даже самые сильные сгибаются под ударами её хлыста и воли.

Чиполла не зря изображается уродцем, калекой с вредными привычками, которые поддерживают его жизненные силы. Не может быть красоты в том, что, как мясорубка, перемалывает человеческую личность и подчиняет своим желаниям. Всё представление фокусника на душе попросту мерзко. И не столько из-за того, что он делает, сколько из-за отсутствия сопротивления. Никто, ни один человек, как бы он ни пытался, не может ослушаться его хлыста. Единственной надеждой на избавление становится финал, конец, положенный рукой Марио. Почему именно он – обычный официант из кафе? Быть может, из-за того, что в его сердце оказалась любовь гораздо более искренняя и сильная, чем показная любовь к родине, к которой то и дело обращался Чиполла. Быть может, Марио не выдержал надругательства над тем единственным сильным, настоящим чувством, которое сохраняет в нас человека.

Они сошлись. Волна и камень, Стихи и проза, лёд и пламень Не столь различны меж собой.

А.С. Пушкин

Молодой мужчина, стараясь остаться незамеченным, подглядывает за людьми, собравшимися в просторной зале. Кто-то танцует, кто-то расположился за карточным столом. Однако нашему наблюдателю особенно интересны двое, мужчина и женщина. Завладевшая вниманием Тонио Крёгера (а именно так зовут героя) пара излучает незамысловатую радость жизни и «вызывает представление о чистоте, неомрачённом благодушии, весёлости, простом и горделивом целомудрии». Если вы ничего не знаете о новелле Томаса Манна, то прочитав этот короткий пассаж, можете подумать, что речь, вероятно, идёт о каком-нибудь сталкере, настойчиво преследующем влюблённую пару... На самом деле писатель с необычным для добропорядочного немецкого бюргера именем Тонио, приехав на отдых в приморский датский городок, случайно встречает знакомых из детства - Ганса и Инге. По иронии судьбы Тонио был когда-то поочерёдно влюблён в них обоих. Ранние юношеские увлечения остались в прошлом, он покинул свой родной город и стал следовать своим, далеко не всегда ровным и понятным путём. Крёгер – известный писатель, который посвятил себя служению царству духа и «холодным экстазам испорченной нервной системы». Он не живёт по-настоящему, а созерцает жизнь. По его мнению, подобная отстранённость необходима, чтобы создавать настоящие произведения искусства. Творцы – это особая каста, у которой мало общего с такими «Гансами» и «Инге». Художник противопоставляется филистеру, бюргеру. И в этом, считает категоричный Тонио, крест творцов.

Владенье стилем, формой и средствами выражения — уже само по себе предпосылка такого рассудочного, изысканного отношения к человеческому, а ведь это, по сути, означает оскудение, обеднение человека. Здоровые, сильные чувства — это аксиома — безвкусны. Сделавшись чувствующим человеком, художник перестает существовать.

Он не может, да и не хочет избавиться от чувства зависти к обывателям - к тем, кто просто живёт обычной жизнью, «звёзд с неба не хватает», зато переживает искренние чувства… Тонио не верит, что истинный творческий процесс совместим с обыденной жизнью, которую ведёт большинство здоровых людей. Он делится своими ощущениями со своим другом, художницей Лизаветой:

Царство искусства на земле расширяется, а царство здоровья и простодушия становится всё меньше. Надо было бы тщательно оберегать то, что ещё осталось от него, а не стараться обольщать поэзией людей, которым всего интереснее книги о лошадях, иллюстрированные моментальными фотографиями.

В новелле Томас Манн поднимает вопросы, которые волнуют его самого как художника, находящегося в вечном поиске. Именно этот элемент личного придаёт рассказу особую меланхоличную поэтичность, которая вначале кажется несколько скучной, но потом ею проникаешься. Автобиографичный аспект просматривается и в описании родителей юного Крёгера - респектабельного консула и черноволосой красавицы с иностранными корнями... Нужно ли чувствовать и погружаться в пучину жизни, чтобы создать по-настоящему талантливое произведение? Или, наоборот, нужно дистанцироваться от жизни с её постоянным хаосом, банальными происшествиями и эмоциями и, выступая в роли созерцателя, только холодно препарировать наблюдаемое? Правда ли, что существуют две «породы» людей: простые люди, которых радуют обычные вещи, и стоящие особняком творцы, созидатели? Тонио, кажется, не нашёл убедительного ответа на этот вопрос, но в конце его вера в необходимость постоянного соблюдения дистанции от жизни несколько поколебалась. Впрочем, Тонио с ранней юности влекло к «простым» сверстникам. Он добивался дружбы своего одноклассника Ганса, которого совершенно не интересовал плачущий король из «Дона Карлоса». Ну разве можно предпочесть Шиллера книгам о лошадях с первоклассными иллюстрациями? В шестнадцать лет он увлекается весёлой девушкой Инге, обожающей танцы. Её Тонио предпочитает серьёзной, задумчивой девушке, которую, в отличие от Инге, интересуют его стихи. Можно предположить, что имеет место известное притяжение противоположностей. Тонио тянет к тем, кто не понимает и не может его понять, так как они говорят на разных языках. Сила обаяния «чужого» и непонятного в действии… Мы не знаем о том, какие темы освещает Тонио, став писателем. Возможно, именно такие личности с бюргерскими интересами вдохновляют его на сюжеты. Приходит на ум художник из пугающей новеллы Акутагавы «Муки ада», который утверждает, что не может изобразить то, чего он не видел, воочию или в своём воображении.

У меня создалось впечатление, что автор верит в возможность компромисса, что «разум и чувства» могут сосуществовать и породить вневременные произведения. В конце концов, именно творческий процесс позволяет людям отрефлексировать своё прошлое, сублимировать свой опыт, в первую очередь негативный. Несчастья в личной судьбе могут быть переведены на вечный «язык» книг или картин. Да и сама граница между полнокровной жизнью и созерцательным подходом к бытию довольно размыта, согласитесь. К тому же человек, погружённый в себя, тоже живёт своей жизнью и способен остро чувствовать. Словом, это скорее единое нечёткое множество, а не две жёстко разграниченные плоскости. За корректность математической метафоры не поручусь, но смысл она передаёт. Подспудное стремление примирить эти два мира, ни в одном из которых он не чувствует себя дома, мучает и волнует нашего героя. Тонио объясняет двойственность своей натуры сочетанием материнского и отцовского наследия, разницей темпераментов родителей. Отец его был склонен к созерцательности и печали, тогда как мать, «в жилах которой текла смешанная экзотическая кровь, была хороша собой, чувственна, наивна; беспечность в ней сочеталась со страстностью, с импульсивной распущенностью».

После неожиданной встречи с миром юности, принявшего форму Инге и Ганса, на Тонио вновь нахлынули старые дилеммы и слегка позабытые эмоции. Поразмыслив, он приходит к выводу:

Ведь если, что может сделать из литератора поэта, то как раз моя бюргерская, обывательская любовь к человечному, живому, обыденному. Всё тепло, вся доброта, весь юмор идут от неё, и временами мне кажется, что это и есть та любовь, о которой в Писании сказано, что человек может говорить языком человеческим и ангельским, но без любви голос его всё равно останется гудящей медью и кимвалом бряцающим.

Короткая новелла, но оооочень долгая. Иногда можно было подумать, что в ней, 170 стр., и в Будденброках, 800 стр., одинаковое количество страниц, настолько она тягуча. Тягуча, длинна и вычурна что ли. Язык такой, что навевает приятные мысли о бутылке водки, ибо без неё тяжко воспринимать весь груз европейской философской мысли, камнем висящий на идеях автора ли, главного героя ли.

Главный герой, имхо, - однозначно чьё-то альтер-эго. Сначала я подумала, что авторское, но Вики мне сказала, что автор списал его с Гёте, в 70+ лет влюбившегося в 18-летнюю девочку, плюс скомпоновал его с Густавом Малером (неистовый характер и трудоголизм). Густав Ашенбахер, знаменитый писатель, домосед, на излете жизни вдруг ощутил ветер перемен и отправился путешествовать по Европе. Чутьё и капризы привели его в Венецию, на остров Лидо, в самое неподходящее время- дул сирокко. Ветер, песок, дожди, что в этом хорошего? И вот Густав решается ехать дальше.

Однако накануне на пляже Густав встретил Его - 14летнего польского мальчика, Тадзио, и гром и молния и тысяча чертей поразили нашего писателя в самое сердце. И разум. И ещё кое -куда, но кое-куда законом запрещено. И теперь все. Густав сам себя приговорил . Тем временем в Венеции началась эпидемия холеры, бежать надо, спасаться, в те времена это была смертельная болезнь. Но Густаву нет дела до холеры, зато очень много дела до эпитомии красоты, джагернаута Нарцисса, юного Тадеуша. И тут мысли Густава путаются, выдавая сумасшедшую смесь похоти, восхищения, мифологии и философии. Чего только мозг человека не придумает чтобы рационализировать своё влечение. Даже отринет здравый смысл.

В общем, финал во всех смыслах печальный, кхе, не спойлер, можно посмотреть просто на название новеллы. Ашенбах умер. И, скорее всего, Манн приплёл в сюжет этой новеллы какой-нибудь мифологический сюжет, который я сходу (и не сходу) не могу идентифицировать , но можно покопаться в критике. В общем, если классически классическая литература и пудовый язык Манна не пугают, можно смело идти читать.

Счастье писателя – это мысль целостного чувства, то есть чувство, оформившееся в мысль. Именно такая мысль, ясная и трепетная, такое чувство, живое и точное, владели в те дни умом и сердцем одинокого мечтателя, и сводились они вот к чему: когда дух благоговеет перед красотой, природа содрогается от блаженства.

Первое мое знакомство с Манном состоялось несколько лет назад и прошло более чем успешно. Его известнейший роман "Будденброки" произвел очень сильное впечатление, но с классикой я иду какими-то своими путями, поэтому, несмотря на восторги, другие его произведения отметила для себя с мыслью вернуться как-нибудь потом. С любопытством поглядывала все это время в сторону других его романов, но потом в конце прошлого года я где-то выхватила взглядом название данной новеллы и поняла, что вот оно, то произведение, которым я точно продолжу знакомство с классиком. Как это ни глупо или банально, меня зацепило название, повеяло от него духом другого любимого мною автора, Дафны Дюморье, именно она у меня ассоциируется с Венецией благодаря парочке рассказов, ну и плюс опять же что-то про Смерть, ассоциативный ряд повел мое воображение куда-то на знаменитый карнавал, где под маской можется скрываться и старуха с косой собственной персоной... Сама же новелла повествует о последней (и при этом можно сказать и первой) любви пожилого уже мужчины. Прославленный немецкий писатель Густав фон Ашенбах всю жизнь посвятил творческой карьере, но при этом жил он не сердцем, а умом, все по расписанию, все как должно быть. И вот в один день ему что-то ударяет в голову, что срочно нужно ехать куда-то, немного попутешествовать, немного отдохнуть, набраться сил итд итп. Выбор не сразу, но падает на Венецию, где в отеле он сталкивается с семьей польских аристократов, чей сын поражает Густава совей красотой, юностью и чистотой. Любовь запретная не столько даже из-за пола возлюбленного, сколько из-за возраста, тому около 14 лет всего, так что меня порадовало, что чувства остались сугубо платоническими. А тем временем в Венеции разгорается эпидемия холеры.

Но это всего лишь поверхностный взгляд на происходящее. Уже второй раз за последнее время мне попадает в руки история, про которую хочется сказать, что она больше внутренняя, чем внешняя. Событий по сути крайне мало, ничего не происходит, писатель наблюдает за мальчиком, мальчик отдыхает с семьей, все сильнее слышны слухи о холере, все. Зато сколько же там можно накопать внутри! Вот за что люблю классику все же, так за то, что она частенько заставляет тебя думать и копать глубже, хочется не просто ознакомиться с историей, но и критику какую-нибудь почитать, а то и лекции на том же ютюбе поискать, потому что чувствую, что далеко не все пласты мне сейчас видны, не все символы и образы рассмотрены до конца. А ведь автор столько всего туда поместил, это чувствуется с каждым словом, с каждой сценой, взять, например, мелькнувшего в самом начале новеллы третьестепенного героя, молодящегося старика, встреченного Густавом на корабле, ближе к концу волей-неволей вспоминаешь его и понимаешь к чему он там был. Или выступление уличных артистов, такой очередной пир во время чумы, во главе которого стоит загадочная фигура, то кривляющаяся и унижающаяся, то высокомерно высмеивающая собравшихся, есть в ней что-то бесовское. Юный Тадзио как символ жизни или искусства? Сон с вакханалией как пророчество? Смерть как искупление или логическая точка, к которой все шло, стоило лишь пересечь на лодке водную границу курорта? В общем, можно копать и копать, уверена, что ни на одну кандидатскую или докторскую тут уже накопали до меня.

В заключение же хочется сказать о том, что пленило меня в этой истории больше всего - это бесспорно великолепный язык произведения. Помню, что и "Будденброки" в свое время очень легко читались, но тут, вполне возможно из-за того, что новелла написана в уже более зрелом возрасте, язык меня просто покорил и очаровал, я открыла книгу куснуть на пробу пару страниц и не смогла оторваться пока не дочитала, смаковала каждую строчку и думаю, что хорошо, что приобрела это произведение в сборнике, обязательно попробую и другие новеллы из него, надеюсь, они буду такими же вкусными.

В книге «Рассуждения аполитичного», законченной в 1918 году, Томас Манн вспоминает одного геттингенского студента, который после лекции писателя подошёл к нему и взволнованным голосом сказал: «Вы, надеюсь, знаете, не правда ли, Вы знаете это – не «Будденброки» выражают Вашу сущность, Ваша сущность – это «Тонио Крёгер»! И я сказал, что я знал это».

Нет ничего мучительнее и прекраснее, чем писать рецензии на Томаса Манна. Каждым своим произведением он уводит вас за собой в своё одиночество, наполняя до отказа чувствами и мыслями, но отбирая единственное спасение – дар речи. Вы готовы говорить о нём, не умолкая, с горящими глазами и сердцем, но вместе с тем душевное косноязычие не способно будет облечь в слова правды и десятую долю того, что разрушает вас изнутри. Нет, автором книги, которую читал Дориан Грей, должен был быть не Гюисманс, а Томас Манн, только в его силу отравлять и спасать я верю с такой неоспоримой уверенностью.

Каждое его произведение написано не словами, но таинственной, всепоглощающей музыкой, в волнующих аккордах которой растворяется ваша душа, сливаясь с душой писателя, заставляя задыхаться в том одиночестве теней и мыслей, которые терзали его при жизни. В жестокости этого союза вы чувствуете всё слишком ярко, точно все эти эмоции вырваны из вашей собственной возвысившейся над миром души, но это только красивая ложь подсознания. Сказать, что ты чувствовал нечто подобное, кажется лицемерным хвастовством или добровольным самообманом, желанием дотянуться до этой вечной, болезненно прекрасной глубины чувств человека, осознающего своё призвание и величие.

Томас Манн – это разновидность опиума, к которому привыкаешь молниеносно и навсегда. Первый раз вы берёте в руки небольшую новеллу, не подозревая, насколько этот момент поворотный, а после, когда откладываете её прочь и осознаёте, что изнутри раздроблены на куски и собраны заново, уже слишком поздно, вы больше не принадлежите себе. Те бесконечно долгие минуты, часы, месяцы пока не прекратится влияние отравляющего сознание слова, вся литература превращается в нечто совершенно иное, потому что теперь весь книжный мир разделяется для вас на «Томаса Манна» и «остальные книги».

«Тонио Крёгер» — это особая новелла в творчестве писателя. В ней сама суть понимания жизни, любви, мировосприятия Томаса Манна. Я бы не советовал с неё начинать знакомство с автором, но каждый, кто уже пал жертвой его пера, просто не имеет права пройти мимо. Глубоко автобиографичная, наполненная болью и отчаянием одиночества, но прекрасная и завораживающая, как картина распятого Христа. Тяга к любви и людям, простым и искренним, умеющим смеяться и жить беззаботно, не зная мучений познания и интеллектуальной отчуждённости; преданность своему таланту и искусству – самому сладкому проклятию, доступному человеку; противоречие между возвышенной тяжестью душевных переживаний и желанием раствориться в беспечной обыденности. «Тонио Крёгер» — одно из тех произведений, которые не можешь просто закрыть и пойти заниматься своими делами, потому что дух автора здесь силён, как нигде, гораздо сильнее, чем окружающая действительность.

Есть тяжёлые произведение, после которых хочется прочесть что-то светлое и лёгкое, к примеру, после книг Фёдора Михайловича. И вы читаете лёгкое, и становится легче. Парадокс Томаса Манна в том, что его работы не всегда можно назвать тяжёлыми, но после них хочется того же – избавиться от угнетающей, подавляющей силы, которая превосходит ваше собственное «я». Но что бы вы ни пробовали, чтобы избавиться от этой тяжести на душе, ничто не поможет. Иллюзия лёгкости сохраняется ровно до тех пор пока вы не возвращаетесь в себя и не начинаете думать. Это похоже на изощрённое проклятье, но от Томаса Манна вам не спастись, от него не лечит ничто.

Слишком много в последнее время стало Томаса Манна в моей жизни. Но я не жалею, он нравится мне своими философскими размышлениями о сути вещей и тайнах человеческих душ. Размашисто, не скупясь на подробности, пишет автор свои новеллы и романы. И данный рассказ просто прелесть. Словно полноводная и тихая река, по которой неспешно плывёшь, неторопливо любуясь местными красотами и разглядывая все подробности местного ландшафта..

А описан всего лишь один день в семье немецкого профессора истории, который вместе со своим семейством устраивает небольшой приём для молодых друзей его старших детей в их немного обветшалом для людей зажиточных загородном доме в послевоенное время. Чем примечательна эта новелла? Пожалуй тем, что в ней затронута тема отцовской любви, последней и очень глубокой. Ему уже сорок, и кроме двух старших детей, которые, любя, называют его - "достопочтенный наш старик", имеются ещё младшие мальчик и девочка. И как водится - мама отдала сердце младшему сыну, а папа - своей маленькой очаровательной Лорхен. Я не знаю, как отнестись к такой любви отца к дочери. С одной стороны меня это умиляет, а с другой... По моим наблюдениям в жизни так любят своих детей, особенно дочерей, мужчины, которые, скажем так, не способны на подобную любовь к женщине. Нет, я не хочу сказать, что они не любили женщин в своей жизни. Любили, и возможно не раз, но... Родственная любовь превалирует в их природе. Что ж, каждому своё, потому что она, природа, не любит пустоты.

Я заметила за собой, что Томаса Манна мне всегда хочется длинно цитировать, потому что из его "песни" не хочется выкидывать ни одного слова. Все слова крайне любопытны для размышлений и очень гармонично созданы пером. И вот как замысловато он объясняет данную глубокую и нежную привязанность отца к дочери, зрелого профессора истории:

"В глубине души он понимает: не так уж неожиданно пришло и вплелось в его жизнь это чувство, нет, где-то в подсознании он был готов воспринять его, вернее, был к нему подготовлен. В нем зрело что-то трудно преодолимое, чтобы в надлежащий миг выйти наружу, и это «что-то» было присуще ему именно потому, что он — профессор истории — странно, необъяснимо даже...
Но доктор Корнелиус и не ищет объяснения, а только знает об этом и втихомолку улыбается. Знает, что профессора истории не любят истории, поскольку она совершается, а любят ее, поскольку она уже совершилась; им ненавистны современные потрясения основ, они воспринимают их как сумбурное, дерзкое беззаконие, — одним словом, как нечто «неисторическое», тогда как сердца их принадлежат связному, смирному историческому прошлому. Ведь прошлое, признается себе кабинетный ученый, доктор Корнелиус, прогуливаясь перед ужином вдоль набережной, окружено атмосферой безвременья и вечности, а эта атмосфера больше по душе профессору истории, чем дерзкая суета современности. Прошлое незыблемо в веках, значит, оно мертво, а смерть — источник всей кротости и самосохранения духа. Шагая в одиночестве по неосвещенной набережной, Доктор Корнелиус внутренне отдает себе в этом отчет.
Именно инстинкт самосохранения, тяготение к«извечному» увели его от дерзкой суеты наших дней к спасительной отцовской любви. Любовь отца, дитя у материнской груди — извечны и потому святы и прекрасны. Но все-таки эти размышления в потемках приводят Корнелиуса к выводу, что не все ладно с его любовью, — он этого от себя не скрывает и даже пытается теоретически обосновать — во имя своей науки.
Есть что-то предвзятое в возникновении его любви, какое-то враждебное сопротивление совершающейся на его глазах истории, предпочтение прошлого, то есть смерти. Странно, очень странно, и все же это так. В проникновенной нежности к сладостной маленькой жизни, к своей плоти, есть что-то связанное со смертью, противоборствующее жизни, — что ни говори, это досадно и не слишком хорошо, хотя, разумеется, надо быть одержимым идеей аскетизма, чтобы ради подобных умозрительных рассуждений поступиться столь высоким и чистым чувством, вырвать его из сердца."